Невыносимая легкость бытия. Вальс на прощание. Бессмертие

Это были прекрасные слова, Ружена с удовольствием слушала их, но по–прежнему качала головой:
— Нет, я не смогла бы. Это все–таки твой ребенок. Я не смогла бы уничтожить твоего ребенка.
Не находя уже никаких новых аргументов, он повторял одни и те же слова и боялся, как бы она не уловила их неискренность.
— Но тебе уже тридцать, — сказала она. — Разве ты никогда не мечтал о ребенке?
Он и вправду не мечтал о ребенке. Он так любил Камилу, что ребенок рядом с ней мешал бы ему. Все, что он минуту назад говорил Ружене, было не пустой выдумкой. Точно такие же фразы он уже много лет искренно и прямодушно говорил своей жене.
— Ты уже шесть лет женат, а детей у вас нет. Я была так счастлива, что могу подарить тебе ребенка.
Он чувствовал, как все оборачивается против него. Не представляя себе безграничности его любви к Камиле, Ружена все сводила лишь к ее бесплодию, и это толкало девушку на дерзкую смелость.
Уже холодало, солнце клонилось к горизонту, время убегало, а он еще и еще раз повторял то, что уже сказал ей, а она повторяла свое «нет, нет, я бы не смогла». Он чувствовал, что зашел в тупик, не знал, за что ухватиться, и ему казалось, что он проигрывает. Он так нервничал, что забывал держать ее за руку, забывал целовать ее и насыщать голос нежностью. С испугом осознав это, он попытался взбодриться. Он остановился, улыбнулся и обнял ее. Это было объятие усталости. Он прижимал ее к себе, приникнув головой к ее лицу, и так, по сути опираясь на нее, отдыхал, переводил дух, ибо ему казалось, что перед ним дальняя дорога, на которую у него нет больше сил.
Но и Ружена была на исходе сил. И ей уже не хватало никаких аргументов, и она чувствовала, что ее жалкое «нет» нельзя до бесконечности повторять мужчине, которого хочешь завоевать.
Объятие длилось долго, и когда Клима выпустил ее из рук, она, склонив голову, смиренно проговорила:
— Тогда подскажи мне, что я должна делать.
Клима не поверил своим ушам. Это пришло внезапно, нежданно и принесло неизмеримое облегчение. Столь неизмеримое, что ему пришлось всячески сдерживать себя, чтобы не выказать этого. Он погладил девушку по лицу и сказал, что главный врач Шкрета — его добрый знакомый и что будет достаточно, если Ружена через три дня предстанет перед комиссией. Он пойдет с ней. Она ничего не должна бояться.
Ружена не возражала, и он снова вошел во вкус своей роли. Он обнимал ее за плечи и, поминутно останавливаясь, целовал ее (радость была так велика, что поцелуй снова был окутан туманной пеленой). Он опять завел речь о том, что Ружена сможет перебраться в столицу. И даже вновь заговорил о поездке к морю.
А потом солнце спряталось за горизонт, на лес упали сумерки, и над макушками елей взошла круглая луна. Они направились к машине. Но когда подходили к шоссе, оказались в свете прожектора. Сперва им показалось, что мимо проезжает машина с зажженными фарами, но потом стало ясно, что свет неотступно преследует их. Он исходил от мотоцикла, припаркованного на противоположной стороне шоссе; на мотоцикле сидел человек, наблюдавший за ними.
— Пожалуйста, пойдем быстрее, — сказала Ружена.
Когда они приблизились к машине, человек, сидевший на мотоцикле, слез с него и пошел к ним навстречу. Трубач видел лишь темный силуэт, ибо фары мотоцикла освещали мужчину сзади, а его и Ружену спереди.
— Иди сюда! — бросился мужчина к Ружене. — Давай поговорим! Нам есть что сказать друг другу! О многом надо поговорить! — кричал он возмущенно и растерянно.
Трубач тоже был возмущен и растерян, но, не подозревая истинной подоплеки происходящего, был задет лишь наглой неучтивостью незнакомца:
— Девушка со мной, а не с вами, — воскликнул он.
— А к вам у меня особый разговор! — кричал незнакомец трубачу. Думаете, если знаменитость, так вам все дозволено! Думаете, можете дурить ее! Можете морочить ей голову! Вам это запросто! Будь я на вашем месте, я бы тоже сумел!
Ружена воспользовалась минутой, когда мотоциклист повернулся к трубачу, и проскользнула в машину. Мотоциклист подскочил к машине. Но окно было закрыто, и девушка включила радио. Раздалась громкая музыка. Затем в машину проскользнул и трубач и захлопнул за собой дверь. Оглушительно гремела музыка. Сквозь стекло они видели лишь силуэт мужчины, кричавшего что–то и жестикулировавшего руками.
 
— Ненормальный какой–то, он все время меня преследует, — сказала Ружена. — Пожалуйста, поезжай быстрей!
10
Он припарковал машину, подвел Ружену к дому Маркса, поцеловал ее, и когда она скрылась за дверью, почувствовал такую усталость, словно не спал четыре ночи подряд. Был уже поздний вечер, он хотел есть, но казалось, нет сил сесть за руль и вести машину. Затосковав вдруг по утешительным словам Бертлефа, он взял наперерез через парк к Ричмонду.
Когда он подошел к подъезду, в глаза ему бросилась большая афиша, на которую падал свет уличного фонаря. На ней крупными неровными буквами было написано его имя, и под ним, буквами помельче, имя Шкреты и аптекаря–пианиста. Афиша была изготовлена ручным способом и сопровождалась любительским изображением золотой трубы.
Скорость, с которой доктор Шкрета разрекламировал концерт, трубач счел добрым предзнаменованием, ибо, по всей вероятности, свидетельствовала о его надежности. Трубач вбежал по лестнице вверх и постучал в дверь Бертлефа.
Ни звука.
Он снова постучал, и снова ему ответила тишина.
Прежде чем он успел подумать о несвоевременности своего прихода (американец славился своими обширными связями с женщинами), его рука уже нажала на ручку. Дверь была не заперта. Трубач шагнул в комнату и замер. Он ничего не видел. Не видел ничего, кроме сияния, разливавшегося из угла комнаты. Сияние было особенным; оно не походило ни на белое дневное освещение, ни на желтый свет электрической лампы. Это был голубоватый свет, заливавший всю комнату.
Но в эту минуту запоздалая мысль трубача уже настигла его опрометчивую руку и подсказала ему, что он допускает нечто бестактное, вторгаясь незваным гостем в столь поздний час в чужую комнату. Он ужаснулся своей невоспитанности, снова отступил в коридор и поспешно закрыл за собой дверь.
Однако он был настолько растерян, что не ушел, а остался стоять у двери, стараясь осмыслить странное сияние.
Он было подумал, что американец, раздевшись в комнате догола, купается в ультрафиолетовых лучах горного солнца. Но тут открылась дверь, и появился Бертлеф. Голым он не был, на нем был тот же костюм, надетый утром. Улыбаясь трубачу, он сказал:
— Рад, что вы еще раз зашли. Милости прошу!
Трубач настороженно вошел в комнату, но она была освещена обычной, свисавшей с потолка люстрой.
— Боюсь, что побеспокоил вас! — сказал трубач.
— Да полноте! — ответил Бертлеф и кивнул на окно, откуда за минуту до этого, как показалось трубачу, исходило голубоватое сияние. — Я предавался размышлениям. Ничего больше.
— Когда я вошел, простите мое неожиданное вторжение, я видел здесь совершенно необыкновенное сияние.
— Сияние? — Бертлеф рассмеялся: — Вам не следует так относиться к этой беременности. Из–за нее у вас галлюцинации.
— Может, это было вызвано тем, что я вошел сюда из темного коридора.
— Возможно, — сказал Бертлеф. — Но рассказывайте, чем все кончилось.
Трубач принялся рассказывать, но Бертлеф вскоре прервал его:
— Вы голодны?
Трубач кивнул. Бертлеф вынул из шкафа пакет печенья и банку с ветчиной, которую тут же открыл.
И Клима продолжил свой рассказ, жадно глотая ужин и вопросительно глядя на Бертлефа.
— Полагаю, что все хорошо кончится, — успокоил его Бертлеф.
— А как вы думаете, что это был за человек, который ждал нас у машины? Бертлеф пожал плечами:
— Не знаю. Да имеет ли это сейчас какое–либо значение!
— В самом деле. Лучше подумать о том, как объяснить Камиле, почему эта конференция так затянулась.
Было довольно поздно. Подкрепившись и успокоившись, трубач сел в машину и покатил в столицу. Большая круглая луна освещала ему путь.