Я — следователь

— Ни на зверя, ни на птицу он у меня так не лает, — заметил Кожемякин и предложил скорее идти к собаке.
Разбой сидел на дне оврага и, задрав крупную лобастую голову, беспрерывно лаял на отвесную стену, а временами начинал выть по-волчьи.
— Что бы это могло значить? — Кожемякин с недоумением рассматривал склон.
Неожиданно пес с громким визгом бросился в сторону, а на людей обрушилась огромная глыба песка. Федор устоял на ногах, но его отбросило к противоположному склону. От удара о землю глыба рассыпалась. Кожемякин, видно, не удержался на ногах, и песок полностью накрыл его.
Федор начал бросаться из одного места в другое, повсюду лихорадочно разбрасывая влажные комья. На помощь пришел умный пес. Мгновенно вернувшись обратно, он, скуля, начал рыть песок передними и задними лапами. Срывая на руках ногти и не обращая внимания на сочащуюся из пальцев кровь, Федор стал торопливо разгребать песок там же, где и собака. Вскоре он наткнулся на руку Кожемякина и, сориентировавшись, быстро освободил от земли голову. Пес скулил и лизал хозяина в лицо. У бригадира из носа шла кровь. Он судорожно, со всхлипом хватал открытым ртом воздух. Постепенно Кожемякин пришел в себя, сел, а затем с помощью Федора поднялся.
Собака прыгала вокруг них и норовила лизнуть каждого в лицо. Отдышавшись, Кожемякин попросил закурить. Когда он свертывал цигарку, руки у него дрожали. Только сейчас Федор почувствовал нестерпимую боль в окровавленных пальцах. Как по команде, и Чернов и Кожемякин одновременно с опаской взглянули наверх, но обвал им больше не угрожал: склон оврага стал пологим.
— Вот так же меня засыпало в окопе в сорок третьем, — задумчиво произнес бригадир.
Они вылезли из оврага и уселись на землю. Кожемякин отстегнул от пояса фляжку и полил Чернову на руки, чтобы отмыть грязь, затем помог ему перевязать их кусками материи, оторванной от нательной рубашки Федора. Пес сидел рядом, внимательно следил за ними умными коричневыми глазами и виновато бил хвостом по земле. Но когда они собрались уходить от этого места, Разбой бросился на склон оврага и с воем стал рыть землю около линии обвала. Чернов и Кожемякин переглянулись.
— Что-то здесь не то, — в раздумье покачал головой бригадир. — Пойду-ка я за лошадью и лопатами.
Собака забеспокоилась, но, увидев, что один человек остается, опять стала рыть землю. Чернов подошел к яме, вырытой Разбоем, и уловил специфический сладковатый запах. Пес усиленно работал лапами и мордой, так что земля летела в стороны. Вдруг он тихо зарычал, сунул в землю пасть, и Федор увидел в зубах у него кусок полуистлевшей ткани защитного цвета. Он сразу же отогнал пса от ямы и стал с нетерпением ожидать возвращения Кожемякина.
— Давай за понятыми! — крикнул он бригадиру, едва тот показался между деревьями.
Кожемякин осадил около Федора лошадь, вторую он держал в поводу.
— Нужно не менее двух человек понятых, — добавил Чернов. — Один — ты, ищи второго.
— Я сейчас, мигом! — И бригадир поскакал обратно в лес, где была слышна перекличка людей, ведущих поиск.
...Полуистлевшая солдатская гимнастерка и брюки прикрывали костяк без мягких тканей. На черепе сохранились остатки волос каштанового цвета. Труп был брошен лицом вниз в глубокую яму, вырытую недалеко от склона оврага. Сапоги и ремень с убитого были сняты. На задней части гимнастерки и нательной рубашки обнаружили семнадцать отверстий. Некоторые отверстия выходили и на переднюю часть гимнастерки и рубашки, свидетельствуя о том, что погибшему были нанесены жестокие удары и клинок не раз пронзил его насквозь.
Судя по одежде, это были останки исчезнувшего Петренко. Чернов не мог держать карандаш в поврежденных руках с опухшими перевязанными пальцами, поэтому протокол под его диктовку писал Кожемякин. Дойдя до описания черепа и цвета волос убитого, Федор невольно вспомнил показания Добровольской: «Волосы у него мягкие, шелковистые, красивого каштанового оттенка. Я бы их сразу узнала, ведь расчесывала и перебирала своими руками».
«Она, конечно, опознает эти волосы, — с грустью подумал Чернов, — но каково ей будет? И каково это пережить старикам Добрушиным?»
 
Когда протокол был составлен, останки сержанта Петренко и его одежду аккуратно сложили в мешок, который приторочили к седлу.
— Да, если бы не поток, ни за что бы его не нашли, — задумчиво промолвил Кожемякин.
В ушах Чернова опять прозвучал голос Алексея Копытова: «Николая вы все равно не найдете». «Неправда, нашли, — с удовлетворением и в то же время с тоской о загубленной жизни подумал Федор. — Да, если бы не обвал, то поиски оказались бы значительно дольше и труднее, но не прекратились бы. Каждый бы кустик проверили...»
— Преступление можно считать раскрытым, — доложил Чернов прокурору.
Однако, внимательно выслушав его, Рылов возразил:
— Для того чтобы считать преступление раскрытым, нужно полностью изобличить виновных.
— А разве они не изобличены? — удивился Федор.
— Сейчас вина Копытовых в убийстве, по нашему мнению, полностью доказана, однако давай еще раз проанализируем, что мы имеем. Первое: Копытовы изобличены во лжи, так как их утверждения о том, что они провожали Петренко по летней дороге, опровергнуты, более того, мы доказали, что именно с Копытовыми Петренко был на зимнике, то есть недалеко от того места, где найдены его останки. Второе: вещи погибшего обнаружены у Копытовых. Третье: Копытовы по натуре люди алчные, это тоже доказано. Кстати, третье обстоятельство, если его глубоко проанализировать, можно рассматривать не только как изобличающее, но и как оправдывающее Копытовых.
— Почему? — не понял Федор.
— Например, как ты знаешь, они утверждают, что часть вещей Петренко оставил у них на хранение и они, услышав о его исчезновении, решили присвоить эти вещи. Таким образом, жадность Копытовых превращается в аргумент, подкрепляющий их объяснения. Недавно я часов пять потратил на допрос старухи Копытовой и знаешь чего добился? Эта набожная женщина сказала мне: «Мой муж настолько жаден, что за копейку в церкви нагадит». А в ее оценке это высшая степень жадности.
— Все правильно, но ведь нам известно, что Петренко убит, и убит именно недалеко от того места, где он в тот злополучный день был с Копытовыми, — горячо возразил Чернов.
— А представь себе такое. Мы кончим расследование, Копытовы ознакомятся с материалами дела, а в суде покажут, что, мол, действительно были с Петренко на зимнике: хотели проводить его по этой дороге, но не прошли через болото, вернулись и проводили его по летнику. Они не знают, когда и зачем Петренко вернулся в эти места; может, возвращался к ним за оставшимися вещами, заплутал и был убит кем-то... И мы не сможем ничем опровергнуть эти объяснения, так как ни одна экспертиза не даст заключения, что Петренко погиб именно в тот день.
— Зачем же тогда они изворачивались и врали? — не сдавался Федор.
— Ну, только одно вранье не доказывает их виновность, — спокойно возразил Рылов.
— Есть еще одно обстоятельство, которое свидетельствует о виновности Копытовых и которое вы не упомянули.
— Какое?
— Если бы Петренко убили какие-то другие, случайные люди, то им незачем было бы так тщательно скрывать труп. Случайным убийцам это совершенно не нужно, а вот Копытовым — необходимо!
— Что ж, это верный логический вывод, — сказал в раздумье Рылов. — Да ты не горячись, не горячись! — попросил он Федора, видя его нетерпеливое желание высказать очередное соображение. — Мы должны предвидеть все ходы противника, для того я и провел такой анализ. Ведь нельзя исключить возможность нарисованной мною ситуации, верно?
— Верно, — подумав, согласился Чернов.
— А теперь давай вместе решать, какое доказательство может использовать следствие, чтобы одним ударом опровергнуть подобные измышления, если они будут, и не только опровергнуть, но и припереть Копытовых к стенке, заставить их говорить правду. Мы должны разграничить вину каждого из них и выяснить истинные мотивы убийства. Ведь ты понимаешь, что если мы говорим об убийстве, то должны сказать и почему оно произошло?