Брат по мечу

Не то чтобы у них было много времени на это; ему потребовалось меньше двадцати секунд, чтобы выстрелить всеми двенадцатью гранатами.
* * *
- Что, во имя Фробуса, это такое? - потребовал капитан оруженосцев Тримэйлы.
Он стоял за плечом Гарсалта, потрясенно и недоверчиво вглядываясь в глубины личного грамерхейна волшебника. Кусок прозрачного, как вода, хрусталя размером с кулак должен был изображать ярко освещенный входной туннель, где ждали сорок отборных людей, готовых выпустить поток стрел и арбалетных болтов, когда их противники переступят порог и остановятся, тупо моргая, ошеломленные, ослепленные неожиданным блеском света. Но блеска не было. Или, скорее, не их великолепия.
Гарсалт во многих отношениях был ошеломлен еще больше, чем капитан, стоявший рядом с ним. Видение было специальностью Гарсалта. В отличие от многих волшебников, он действительно мог воспринимать заклинания и их природу, когда захватывал их заклинателя в свой грамерхейн. Это означало, что он знал, что эти ослепительные вспышки света, прорезающие темноту, как пойманные в ловушку молнии, были совершенно не тайными по своей природе.
Что, конечно, было невозможно.
- Не знаю, что это такое, - проскрежетал он в ответ на вопрос капитана.
- Ну, а что тогда случилось со светом? - в голосе оруженосца звучало обвинение, и Гарсалт не мог по-настоящему винить его.
- Венсит выключил его, - ответил волшебник.
- Как?..
- Я не знаю как! - Гарсалт прервал его. - Он не должен был быть в состоянии сделать это. Мы не создавали световые шары; Чердан сделал это с помощью Шарны, когда строил храм, и он не использовал для этого волшебство. Даже Венситу должно было понадобиться по крайней мере несколько минут, чтобы понять, как выключить божественный свет, если только....
Голос Гарсалта затих, пока он яростно думал. Злобные вспышки света в его грамерхейне продолжались, безжалостно рубя оруженосцев, которые ожидали, что именно они устроят засаду, и волшебник злобно выругался, внезапно поняв.
- Он вообще их не выключал! - огрызнулся он. - Он просто использовал свое собственное заклинание, чтобы поймать свет над ним. Старый ублюдок повторил действие заклинания, которое Чердан использовал, чтобы свет не проникал через арку, и спроецировал его между шарами и остальной частью туннеля!
- Но чтобы сделать это...
- Чтобы сделать это, он должен был знать точные размеры туннеля, прежде чем произносить заклинание. - На лбу Гарсалта выступили капельки пота, и он яростно замотал головой. - Он должен был знать их, иначе в его барьере были бы дыры, места, через которые просачивался свет, по крайней мере, до тех пор, пока он не перенастроил его. Но он не мог знать! Даже если бы он каким-то образом смог видеть сквозь барьер Чердана, он все равно должен был бы видеть сквозь чары Ретака, и даже Венсит не смог бы сделать этого без ведома Ретака!
- Что ж, возможно это или нет, но, похоже, ему это удалось! - прорычал капитан.
- Я знаю это, идиот! - Гарсалт уставился вниз, в кристаллические глубины грамерхейна, когда внутри него вспыхнул последний взрыв. В отличие от оруженосцев, оказавшихся в ловушке внезапной темноты, заклинанию Гарсалта не требовался свет, чтобы увидеть, что произошло.
- Они все упали, - сказал он категорично. - Двоим или троим из них удалось убежать - все остальные мертвы или ранены.
- Фробус! - недоверчиво пробормотал капитан. Нет, не недоверие, понял Гарсалт. Желание не верить.
- Это почти четверть всех наших сил - и она пропала! - продолжил капитан, и Гарсалт подавил желание огрызнуться на него в ответ. Волшебник болезненно осознавал этот незначительный факт.
* * *
- Думаю, что предпочел бы, чтобы ты был на моей стороне, чем на другой, Кен Хоутон, - сказал Базел Бахнаксон, обозревая бойню.
 
Спутанные сугробы тел были удивительно отчетливы через ночные очки Хоутона. Многие из этих тел лежали неподвижно мертвыми, но другие были еще живы, хныкая или крича от боли от своих ран. Их звуки боли были тонкими и искаженными в хрупкой тишине, наполнявшей кильватер громового оружия Хоутона, и их мучительные корчи посылали рябь движения по груде тел.
Градани оглядел их, и его карие глаза были жесткими и холодными за очками ночного видения. Благородных врагов он мог уважать, но люди, которые отдавали свои мечи на службу таким подонкам, как Карнэйдоса или Шарна, были чем-то другим. Он вспомнил деревню, эти изуродованные тела, сваленные в кучу на грязной улице, где они погибли, защищая своих детей от ужаса, которому эти люди решили служить, и в нем не было жалости.
- Ну, да, - согласился Хоутон, стоя рядом с Базелом и обозревая ту же сцену. - С другой стороны, у нас осталось всего шестнадцать гранат для этой штуки.
- Человек не может просить обо всем, - философски заметил Базел.
- А почему, черт возьми, нет? - потребовал Хоутон. Градани посмотрел на него сверху вниз, и морской пехотинец пожал плечами. - Всю мою жизнь люди говорили мне, что я "не могу иметь все". Мне просто интересно, почему это так.
- Ну, теперь, когда ты спросил, у меня вообще нет ответа, - сказал ему Базел с глубоким смешком. - Думаю, мне лучше представить тебя Брандарку и позволить ему объяснить это нам обоим.
- Не уверен, насколько это будет практично, - вставил Венсит из-за их спин. - И, если ты простишь меня за то, что я указываю на это, если ты когда-нибудь собираешься еще раз поговорить с Брандарком, Базел, нам лучше двигаться дальше, ты так не думаешь?
- Разве ты не просто раздражаешь? - ответил Базел. - И все же, - продолжил он, прежде чем волшебник успел выстрелить в ответ, - ты прав.
Он постоял мгновение, склонив голову набок, как будто прислушивался к чему-то, чего никто из остальных не мог услышать, затем указал направо.
- Там впереди перекресток, - сказал он. - Туннель, который нам нужен, ведет направо.
 XV 
Ногти Трейна Элдарфро оставили глубокие кровоточащие раны на ладонях его сжатых в кулаки рук. Соль от пота покрывала его лицо толстым, твердым слоем; дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы неровными, взрывоопасными глотками воздуха; и каждый мускул дрожал, содрогаясь от прокатывающихся по нему волн агонии.
Он мог бы избежать мучений в любое время, когда бы ни захотел, что во многих отношениях делало их еще хуже, но, по правде говоря, он не мог этого сделать. Он был магом, поклявшимся бороться с Тьмой любой ценой. И даже если он не был связан своей клятвой мага, он дал другое обещание. Обещание девушке - женщине, которую он даже никогда не видел.
Его позвоночник выгнулся дугой, так что только пятки и затылок касались каменного пола, а из горла вырвался звук животной боли. Он никогда не представлял себе такой агонии, и все же он знал, что, несмотря на все, что он мог сделать, то, что он испытывал в этот момент, было лишь частью страданий той девушки, которую он никогда не видел.
Он был с ней, когда она корчилась, извиваясь и дергаясь в своих цепях на покрытом запекшейся кровью алтаре. Он был с ней, когда поющие упыри, поклонявшиеся Шарне, склонились над ней со своими ножами, клещами, всеми невыразимыми орудиями пыток, посвященными их Богу Тьмы. Не было никакого секрета боли, никаких возможных пыток, которых они не знали. Вся боль, которая могла быть причинена человеческому телу, была в их власти, и жертва кричала, когда они причиняли ей эту боль с холодным, методичным расчетом, худшим, чем любой бешеный взрыв убийственного безумия.
Трейн отдал бы саму свою душу, чтобы спасти эту девушку от постигшего ее злодеяния, и он не смог. Он не мог. Его беспомощность была мукой более глубокой, чем любая боль плоти, и все же он не позволял ей отвлекать его от единственной вещи, которую он мог сделать. И вот он был с ней, разделяя ее боль, отводя все, что мог, - хотя это мало что могло дать против такой лавины агонии. Теперь она едва ли даже осознавала его присутствие. В охватившем ее ужасе оставалось так мало места, но все же крошечная частичка ее знала, что он был там. Знала, что она не совсем одинока, даже здесь, даже сейчас. И когда Трейн оскалил зубы в рычании агонии, он все еще держал щит, который он набросил на ее самое сокровенное существо.