Кронштадт
Пулей выскочил наверх сигнальщик Кошельков. Командир ему:
— К прожектору! Пиши им: идите к… матери.
Кошельков был парень сообразительный, ему повторять приказание не надо, он мигом вооружил прожектор и застучал заслонкой, посылая на катер короткие и длинные броски света.
А те двое подошли к рубке — они шли с трудом — и полезли по скоб-трапу на мостик.
На катере не поняли сигнала, снова там замигал прожектор, посылая новый запрос. Но уже было выиграно время — Караваев и Жук, неуклюжие в водолазных костюмах, юркнули в люк, следом за ними скатились Кошельков и Чулков, и Толоконников скомандовал, закрывая над собой крышку люка:
— Срочное погружение!
В центральном Жук и Караваев выпростались из прорезиненных комбинезонов. Они тяжело дышали. Мокрые волосы лезли Караваеву в глаза, он откидывал их нервным жестом. Гремели разрывы глубинных бомб. Командир маневрировал.
— Они, наверно, подумали, что лодка своя, финская, — сказал Чулков. Он сидел на разножке, прислонясь к радиорубке. Маленькая его голова была остро увенчана пилоткой. — Мы-то стояли к ним носом, а то бы они по силуэту узнали, кто мы есть. — На комиссара, похоже, говорун напал после пережитого там, наверху. — Вот они и запросили позывные. Пока запрашивали да пока мы отвечали… Ох, и медленно вы шли, братцы!
— Ноги, бенть, одеревенели, — сказал Жук, — вот и медленно. А поломку мы нашли, товарищ командир. Срезало палец шарнира Гука. Потому и болтается руль.
— Шарнир Гука? — Командир посмотрел на механика. — Что можно сделать, Иван Ильич?
Близким разрывом лодку бросило вниз. Рулевой, стоявший у станции горизонтальных рулей, не успел выровнять лодку, и она ударилась форштевнем о неровность грунта — о подводную скалу, должно быть. Легли на грунт, остановили моторы.
Уже который раз они ложились, затаясь и выжидая. Который уже раз их упорно преследовали, забрасывали бомбами, пытались разрушить силой взрывов оба корпуса — легкий и прочный, — чтоб хлынула в пробоины вода, чтоб превратить лодку в железный гроб для ее экипажа…
Жук выглядел, как обычно, невозмутимым. Переоделся в сухое, выпил спирту для согрева, покрутил пальцами длинный нос. А Караваев от недавней близости смерти сделался суетливым, возбужденным. За пятым номером, доложил он командиру, сорваны два листа легкого корпуса, и похоже, что протекает топливная цистерна — на воде были коричневые пятна.
— Когда я шюцкоров увидел, — рассказывал он, жестикулируя обеими руками, — ну, все, думаю, прощай, дорогая… Счас пых-пых-пых — уйдет лодочка под воду, а мы с Евтропычем поплыве-е-м в гости к морскому шкиперу… Потом смотрю — оттуда семафорят и Кошельков заслонкой застучал, ну, думаю, может, успеем… может, поживет еще Караваев на белом свете…
Чумовицкий говорил:
— Палец шарнира Гука — вещь немудреная, можно опилить кусок железа, подогнать… С подгонкой, конечно, придется повозиться…
— Нет уж, хватит, — сказал Чулков. — Больше посылать людей наверх не будем. Ты, конечно, понимаешь, Федор Семеныч, что времени для ремонта нам не дадут.
Толоконников хмуро молчал, теребя соломенную бородку. Подошел к штурманскому столику:
— Сколько, Павел Фомич, до точки рандеву?
Шляхов прошагал измерителем по линии курса:
— Сто тридцать пять миль.
— Сто тридцать пять миль без руля, — покачал головой командир. — Боцман, ты на лодках дольше всех плаваешь. Бывало такое?
— Не припомню, товарищ командир.
— Не бывало, так будет, — сказал Чулков.
Разрывы глубинок утихли. Если и верно топливная цистерна дала течь, то всплывшие пятна соляра могли навести противника на мысль, что лодка потоплена. Нет худа без добра…
Под утро дали ход электромоторами. С этого момента в шестом отсеке стояли бессменно у ходовых станций электрики Калмыков и Озолинь. Если репитер гирокомпаса показывал отклонение от курса, по переговорной трубе летела в шестой команда, и электрики снижали или увеличивали нагрузку на соответствующий электродвигатель. Надо, к примеру, повернуть вправо — значит, дай больше нагрузку на левый мотор. И точно держи нужное число оборотов.
— Знаешь, чего я надумал, Калмык? — сказал Озолинь спустя несколько часов. — Уж раз мы за рулевых работаем, так хорошо бы, чтоб компас тут был, перед глазами. А то пока в центральном сшурупят да крикнут… секунды целые пропадают…
— Да ну, придумаешь, Дубок! — отмахнулся Калмыков.
И верно, тут от приборов, показывающих работу двигателей, глаз не отвести, а он еще один прибор хочет под нос сунуть — репитер гирокомпаса. Но, подумавши, решил Калмыков, что Дубок дело говорит…
Озолинь был из латышской семьи, издавна осевшей на Урале, в Златоусте. Он и языка-то латышского не знал. Только о фамилии своей знал, что Озолс — это дуб, а Озолинь — маленький дуб, то есть дубок. Потому-то и называли его на лодке Дубком. Парень он был головастый и расторопный.
Старшина группы отнесся к предложению Дубка с сомнением. Однако доложил в центральный.
— А что? — поднял Шляхов голову от карты. — Толковая мысль. В седьмом отсеке репитер сейчас не нужен — вот и перенести его в шестой.
— Добро, — кивнул командир.
Так в шестом отсеке, среди белых щитов ходовых станций, появился репитер гирокомпаса, перенесенный штурманским электриком из соседнего седьмого. И стали они — чернобородый скуластый Калмыков и маленький Озолинь, у которого бородка росла хилыми белобрысыми кустиками, — стали сами следить за показаниями репитера и, подрабатывая моторами, держали лодку на курсе.
Медленно продвигалась лодочка — крепко сделанная, прочно сшитая — на восток. Не раз она в своем упрямом движении задевала боками минрепы. И каждый раз возникавший при этом дьявольский скрежет мог стать последним звуком в жизни населявших лодку людей.
Западный ветер гонит бурые стада облаков на восток — туда, где из раскачавшейся синей воды поднимается веселое ярко-рыжее солнце. Утро, умытое свежестью, обещает ясный день.
«Гюйс» дает ход и медленно сближается со всплывшей «щукой». Сошлись правыми бортами.
— С возвращением! — кричит Козырев.
Там, на мостике лодки, толпятся подводники. Улыбаются, приветственно машут. У них бледные, незагорелые, обросшие лица.
— Спасибо! — отвечает Федор Толоконников. — Это опять ты, Козырев?
— Опять я! Заждались мы тебя, Федор! Почему опоздал?
— Были причины. — Толоконников увидел брата: — Здорово, Володя!
— Привет, Федор! — улыбается Владимир Семенович. — Ты бороду отпустил? Как сплавал?
— Ничего сплавал. Малость почистили Балтику.
— Сколько потопили? — спрашивает Козырев.
— Пять штук!
— Поздравляю! Завидую!
— Чего завидовать? У вас тут лучше. Тепло. Солнышко светит, — усмехается Федор Толоконников. — Возьми меня к себе, Андрей. Хотя мичманом!
— Тебе у нас не понравится.
— А что такое? Тараканов небось развели?
— Да нет. У нас, видишь ли, гальюн без хитростей. Тебе скучно будет.
Моряки посмеиваются, слушая шутливую перепалку двух капитан-лейтенантов. Вьются папиросные дымки над мостиком лодки. Опасности позади, рандеву состоялось, можно теперь не прятаться от дневного света, не нырять, как говорится, в пучину моря…
— Хватит травить, — говорит Волков. — Командир лодки! Идем на Лавенсари. Можете дать ход дизелями?
— У меня соляр на исходе, — отвечает Толоконников. — И руль поврежден. Но попробуем.
Плахоткин на мостике тральщика и одновременно Кошельков на мостике лодки докладывают: самолет! Высоко в небе, вне зоны досягаемости, летит «Хейнкель-111», он делает круг и уходит на юго-восток.
— Ну, теперь жди… — проворчал Козырев. — Штурман, курс на Лавенсари!
— Двадцать три, — отвечает из своего «чулана» на крыле мостика Слюсарь.
— Командир лодки! Прошу идти за мной. Курс двадцать три.
Взревели дизеля на обоих кораблях. Подрабатывая машинами, лодка описывает широкую циркуляцию влево и медленно входит в кильватерную струю, взбитую винтами «Гюйса». Слева и справа занимают места в походном ордере морские охотники. Конвой начинает движение под хохот чаек. Они носятся над кораблями, снижаясь до топов мачт и взмывая кверху, зоркими глазами высматривая, не бросят ли моряки за борт что-либо съестное. Чайкам на заливе теперь вообще-то живется сытно. Много мин и бомб рвется в воде, и всплывает оглушенная рыба — легкая добыча для прожорливых птиц.