Здесь умирает надежда (ЛП)
Она произносила версию речи, которую я произнесла перед Зои несколько месяцев назад. Хотя с тех пор я так и не исцелилась, мое восприятие немного изменилось.
— Стелла, выслушай меня, внимательно, — приказала я. — Нет ни кусочка, ни даже клеточки в моем теле, которая способна ненавидеть тебя. Даже никакой злости. Даже за то, что ты выглядишь лучше в костюме от кутюр, который был сшит специально для меня.
Она слабо улыбнулась.
— Мы с Карсоном — катастрофа, которая ожидала своего часа, — сказала я, теперь более серьезно. — Если бы не это, случилось бы что-то другое. Я не жалею о том, что встретила его, узнала его. Ни капельки. Я бы не познала боль, но я также не познала бы его. И я не могу представить себе мир, в котором я не знаю Карсона.
Каждое сказанное мной слово было правдой.
Я не знала, к какому именно выводу я пришла
Стелла не упоминала ни о том дне, ни о свадьбе, которая так и не состоялась. Ни разу. Что я действительно оценила. Кроме того, она была единственной, кому я рассказала о предчувствии, которое у меня было в Румынии. Об этом она тоже не говорила.
— Как думаешь, есть шанс? — с надеждой спросила она. — Что вы с ним найдете путь обратно друг к другу?
Я не колебалась.
— Нет, милая. У нас нет ни единого шанса. Был, но мы его потеряли. Для нас нет никакой надежды.
На следующий день у меня была назначена встреча с терапевтом. На этот раз я была готова поговорить. Готова попытаться что-то сделать с человеком, в которого я превратилась.
У меня была роскошь родиться богатой, так что я действительно могла растягивать этот психический срыв так долго, как хотела. Мои счета всегда будут оплачены, несмотря ни на что. Даже если бы я поддалась желанию заползти в постель и не вылезать оттуда в течение шести месяцев.
Хотя я была слаба и в последнее время принимала некоторые сомнительные решения, я не могла полностью отказаться от себя. Я должна попытаться, черт возьми, попытаться вернуться к прежней версии себя. Теперь у меня есть маленькая племянница. Она вырастит и должна увидеть во мне крутую, слегка чокнутую тетю. А не нынешнюю слюнтяйку.
Итак, я сидела в кресле, вдыхая аромат дорогой свечи и глядя на океан.
— Были похороны, — сказала я. Это была первая моя речь с тех пор, как я села пятнадцать минут назад. Тина не очень-то умела уговаривать. Не притворялась моим другом, чтобы ослабить бдительность, заставить меня заговорить.
Нет, ее сверхспособностью было молчание. Она могла бы сидеть в своем кресле, застыв, наблюдая, ожидая. Она делала это целый час. Она делала это во время моих первых нескольких сеансов. Это произвело на меня впечатление. Я подумала, что полиция могла бы использовать ее для своих допросов. Никаких пыток. Нет, звук собственного дыхания, собственного сердцебиения, неспособность убежать от крика внутри головы… Это пытка, в которой нуждался поврежденный человек.
Она хороша. Вот почему я платила ей большие деньги.
— Похороны ребенка. — От этих слов у меня пересохло во рту.
Ребенок.
Наш ребенок.
— Я не пошла, — продолжила я хриплым голосом. — Все пытались говорить со мной мягким тоном. Все по-своему. Стелла, мягко, со слезами на глазах. Ясмин, тоже мягко, но без слез. Зои разыграла жесткую карту. Или пыталась. Это не сработало, жалость ко мне просочилась из ее пор, — усмехнулась я.
Меня поразило воспоминание о них всех, безукоризненно одетых в траурное черное, сидящих рядом со мной на диване, загораживая мне вид на сериал. Карсон пришел последним.
Я пыталась игнорировать его теперь, когда стало ясно, что он никуда не денется.
— Ах, они привели большую артиллерию, — сказала я с полным ртом попкорна, моего единственного средства к существованию, кроме соков, которые мама заставляла меня глотать, набитых овощами и водкой, потому что она знала, что я не буду пить это по-другому.
— Что ты собираешься мне сказать? — спросила я. — Что ты знаешь о смерти, ты сталкиваешься с ней ежедневно, ты знаешь ее по имени и знаешь, что мне нужно встать перед лицом этого? Что я буду сожалеть, что не пошла на кладбище и не похоронила нашего ребенка, который должен был расти внутри меня. — Слова прозвучали резко. Как копье.
Карсон даже не намекнул, верно ли я попала. Он не отводил взгляда. Он не дрогнул. Не вызывал меня на дуэль за то, что я была невыразимо жестока. Именно этого я и заслуживала.
— Я не собираюсь тебе ничего рассказывать, — тихо сказал он. Невероятно мягко. — Я не буду заставлять тебя это делать. Ты останешься здесь, будешь есть попкорн и пить вино. — Он нежно убрал волосы с моего лица, обхватив челюсть ладонью.
Прикосновение обожгло мою кожу, но я не отстранилась.
— И знай, что я позабочусь обо всем, — сказал он все еще мягко. — Я позабочусь о том, чтобы с нашей малышкой правильно обращались. Что у нее на могиле белые лилии. Я сам отнесу ее туда. Я сам похороню ее. — Его глаза заблестели. — Я позабочусь о ней. Тебе не о чем беспокоиться. Со мной она будет в безопасности. Я позабочусь о ней.
Воспоминание царапнуло мою кожу. Но я сидела неподвижно, уравновешенная, с сухими глазами.
— Я не могла пойти, — сказала я, вернувшись в настоящее. — Я не могла смотреть на крошечный гроб. Не могла стоять под гребаным калифорнийским солнцем в черном, рядом со своими друзьями и семьей, хороня своего ребенка.
Я уставилась в окно на то же самое солнечное сияние. Оно дразнило меня. Безоблачное небо. Напомнило мне, что мир продолжает вращаться, что солнце продолжает светить, несмотря ни на что.
— Так что я послала Карсона разобраться с этим, — прошептала я. — Он справился в одиночку. Он похоронил нашего ребенка без меня.
Я позволила этим словам повиснуть в воздухе, пока смотрела в окно. Дело сделано. Я, конечно, не могла изменить прошлое. Я слишком хорошо это знала. Но я могу сильно возненавидеть себя за это.
— Я фантазирую о своей смерти, — призналась я. — Я знаю, что не должна этого говорить. Я сильная женщина. То, через что я прошла, не уникально. На самом деле, это шокирующе… распространено. Количество женщин, потерявших детей, превышает число тех, кто не потерял. — Я поковырялась в кресле. — Если бы мужчинам приходилось переживать выкидыши, мертворождения, даже здоровые беременности, человеческая раса вымерла бы через поколение. Это самый большой секрет, что именно женщины являются сильным полом. Мы защищаем хрупкую мужественность мужчин, которая заставляет их думать, что они защитники.
Мои мысли вернулись к собственному защитнику. Тот, чья мужественность ни в малейшей степени не была хрупкой. Он в мгновение ока принял бы на себя всю мою боль и травму, если бы такое было возможно. Исключение из правила.
— Я не буду убивать себя, — заверила я ее. — Вам не нужно звонить тому, кому вы должны звонить в таких ситуациях, давать мне успокоительное или помещать в комнату с мягкими стенами. Я обещаю, что не покончу с собой. — Я наклонила голову, думая о том, как звучали эти слова. — Конечно, это, вероятно, то, что все говорят, и в последнее время я научилась хорошо лгать, но я говорю правду. Когда я думаю о том, что Карсон взял на себя все это, этот крошечный гроб и крошечную яму… я хочу умереть.
Тина ничего не сказала. Она просто позволила мне сидеть там и томиться в этих воспоминаниях.
Гнить в них.
Я не знала, почему пошла.
Возможно, мой разговор с психотерапевтом всколыхнул все эти ужасные воспоминания, и похоронить их было уже невозможно.
Я оказалась там.
На кладбище.
Уставившись на могилу, покрытую лилиями. Свежие лилии.
Карсон положил. Я знаю, что он.
Кто еще придет положить свежие цветы на могилу нашей дочери?