Здесь умирает надежда (ЛП)

Я все поняла еще до того, как доктор сказал мне.
Какие бы лекарства они мне ни давали, я чувствовала онемение, как будто конечности сделаны из ваты вместо плоти. Боли не было.
Только пустота. На лицах медсестер было какое-то выражение. В комнате висела печаль, которая исходила от меня. Изнутри. Я покрывала всех своей прогорклой пустотой.
Карсон был рядом, когда доктор сказал мне об этом. Его рука была крепко сжата в моей. Я видела это, а не чувствовала. Костяшки его пальцев побелели. Выражение его лица было чужим. Безнадежность с оттенком ярости, с явным опустошением. Он тоже знал об этом до того, как доктор сказал. Я задавалась вопросом, когда ему сказали.
Представляла, что он стоит там, в больнице, один, и слышит эти новости. Это причиняло мне боль глубоко внутри, где я все еще могла чувствовать.
Они сказали, что я могу ее увидеть.
Обнять ее.
Они сохранили ее для меня. Интересно, где ее держат. Не в тех крошечных, прозрачных кроватках, как в фильмах. Не в комнате, полной младенцев, извивающихся, кричащих, моргающих и привыкающих к миру, в который их втолкнули.
Конечно, они не стали бы держать ее там.
Тогда где же, гадала я? Где-нибудь в холодном, тихом месте, где она лежит одна. Она не чувствует холода, ничего не слышит. На самом деле ее здесь больше нет.
Я сказала «нет». Доктор попытался мягко убедить меня изменить свое мнение. Для исцеления.
Я уставилась на него. Чертовски ненавидела его. За белый халат, слабую линию подбородка, дорогую стрижку, несомненно, образование в Лиге Плюща и невероятно богатых родителей — я знала, как распознать детей из трастового фонда, точно так же, как я могла распознать поддельную «Шанель». Возможно, он пытался вызвать сочувствие. Или, может быть, просто говорил то, что ему посоветовал какой-то психотерапевт.
Он никак не мог знать, что я чувствую. У него был член и надменный вид, который говорил, что он понятия не имеет, что такое настоящая боль. Он отстранен от всего этого. Он приходил и делал разрезы, разговаривал с пациентами и перекладывал большую часть работы на медсестер.
— Исцеления? — повторила я. Мой голос был хриплым. Сухим. Как будто я кричала. Неужели я кричала? Может быть. Не помню. Не помню ничего из того, что произошло с тех пор, как я проснулась. За исключением того, что мой ребенок мертв.
Это единственное, что я запомнила. Единственное, что никогда не забуду.
— Думаешь, знаешь все об исцелении, потому что научился зашивать плоть после того, как все из нее вырвал? — Теперь мой голос стал намного выше.
Я почувствовала, как тело Карсона придвинулось ближе, вжимаясь в кровать, но он не прикоснулся ко мне. Я не могла вспомнить, прикасался ли он ко мне с тех пор, как я проснулась.
Кровь отхлынула от лица доктора, и я увидела, как его охватила паника, когда он столкнулся с тем, чего боялся каждый мужчина: истеричной женщины.
— Я, эм, может быть, мне следует…
— Может быть, тебе стоит заткнуться и не говорить, что, по-твоему, я должна делать, — прошипела я.
Он почти выбежал за дверь.
Я долго смотрела на эту дверь. Карсон оставался рядом со мной. Мы почти не разговаривали с тех пор, как я проснулась. Я едва могла, бл*дь, смотреть на него. Врачи и медсестры входили и выходили. Но теперь тишина была такой плотной, что я тонула в ней.
— Я не могу ее видеть, — сказала я Карсону, теперь мой голос дрожал. — Я не могу этого сделать. — Я представила, как держу крошечный сверток, я представила, как вижу ее, слишком маленькую и невероятно красивую. Я представила ее с темными волосами, как у отца.
Все мое тело начало трястись.
— Я не могу ее видеть, — повторила я, слезы катились по щекам.
Карсон забрался в кровать и баюкал меня в своих объятиях. Я понятия не имела, как он это сделал, не потревожив машины, к которым я была подключена, не причинив мне вреда.
Хотя больше ничто меня не ранит сильнее.
Я уткнулась ему в грудь и пожалела, что не могу спрятать свое лицо подальше от всего мира.
Он крепко обнял меня. Погладил по волосам.
 
— Я не могу ее видеть, — сказала я ему в третий раз, мои слова были приглушены его грудью. — Если я ее возьму, то никогда не смогу отпустить.
Я почувствовала, как тело Карсона вздрогнуло. Он перестал гладить мои волосы на несколько секунд. Затем продолжил.
— Я знаю, — ответил он невероятно тихим голосом. — Я знаю, дорогая.
Была середина ночи. Никто из нас не спал. Тусклый свет исходил от лампы в углу, которую включил Карсон, как будто почувствовал, что я не могу находиться в темноте.
Но мне также не очень нравилось находиться на свету. Я ненавидела перспективу нового дня, необходимость оставаться в нем. Все переживать. Мне нравилось сидеть посреди ночи, с тусклым светом и тихими коридорами. Это нечто среднее. Здесь ничто не казалось таким реальным. Таким же тяжелым.
Это были только Карсон и я.
Он не прикасался ко мне с тех пор, как забрался в постель. Как будто знал, что я с этим не справлюсь. Возможно, он нуждался во мне. В моем утешении. Я об этом не подумала. Вдруг, ему тоже нужна моя рука в его руке. Он тоже кое-что потерял. Ту семью, которую так сильно хотел. Но я не могла этого сделать. Я хотела. Отчаянно. Но не было сил.
Я любила этого человека. Он — для меня все. И все же я, черт возьми, не могла даже прикоснуться к нему.
— Я не виню тебя, — я нарушила молчание между нами.
Тело Карсона дернулось, его глаза встретились с моими. Вздрогнул. От моего тона или от слов, я не была уверена.
— Я не виню тебя, — повторила я, потому что выражение его лица сказало, что мне нужно это повторить. — Я знаю тебя, знаю, что ты наказываешь себя за все это. Мучаешь себя.
Хотя я была относительно ошеломлена, мысль о боли, через которую проходил Карсон, поразила меня. Он скрывал это. Он будет скрывать ее от меня вечно. Он не был одним из тех мужчин, которые спрашивают: «А как насчет меня?». Нет. Это не он. Если бы его прямо сейчас ударили ножом, он бы скорее тихо истек кровью, чем отвлекся от меня.
— Не знаю, что ждет нас после этого, — тихо призналась я. — Не могу сейчас думать об этом. Но у меня такое чувство, что я мирно с этим не справлюсь. Я, скорее всего, причиню тебе боль. Оттолкну тебя. — Мой взшляд не отрывался от его, несмотря на боль. — И в течение этого времени я буду слишком поглощена своей собственной болью, не в состоянии сказать тебе это. Так что скажу сейчас. Услышь меня. — Я замолчала, уставившись на Карсона. — Ты меня слушаешь, милый?
Его глаза заблестели.
— Я слушаю тебя, детка, — прохрипел он после долгого молчания.
— Хорошо. Это не твоя вина. Ты любишь меня всем своим существом. Ты любил эту маленькую девочку всем сердцем.
Мой голос сорвался, когда я увидела слезу, скатившуюся по щеке Карсона. Я тяжело вздохнула, зная, что должна все выложить. Это важно. Это похоже на вопрос жизни и смерти.
— Я знаю, ты не считаешь себя хорошим человеком, — прошептала я. — Может быть, для всех остальных ты таковым не являешься. Но для меня и той маленькой девочки ты был хорошим. И для нее было бы честью иметь тебя в качестве отца.
Карсона уже трясло, но я все еще не могла остановиться.
— Ты не виноват, — сказала я ему твердым голосом. — Я не виню тебя. Ни капельки. Ты не нажимал на курок. Ты не приводил эти события в действие. Если бабочка, хлопающая крыльями, раздувает пожар, это не вина бабочки. — Я протянула руку, чтобы вытереть слезу с лица Карсона. — Ты и есть бабочка.
Я постаралась смотреть на него так пристально, как только могла.
— У меня такое чувство, что все внимание будет сосредоточено на мне. Потому что это было мое тело. Потому что она росла внутри меня. Но она пришла от тебя. Она — это ты. Ты тоже наблюдал, как она растет. И даже если ты не покажешь этого, ты почувствуешь такую боль, которая разорвет тебя на части. Не из-за твоей шпионской подготовки, а потому, что ты такой. Ты хочешь, чтобы все внимание было сосредоточено на мне. Ты хочешь, чтобы обо мне заботились.