Царь нигилистов (СИ)

То есть построил крестьянин дом своими руками, а он не его, а принадлежит помещику с момента постройки.
Стиль брошюры был отвратный, с кучей лишних слов, огромными абзацами и множеством терминов, смысла которых Саша не понимал, ибо встречал только в русской классической литературе.
У Гогеля что ли спросить?
Саше не хотелось встретить его несчастный сочувственный взгляд. С другой стороны, должен ли Великий князь знать это?
Лучше минута позора, чем годы неведения.
— Григорий Федорович, а что такое «рига», «овин» и «гумно»? — спросил Саша.
Гогель даже не очень расстроился.
— Рига — это такая изба с печью, в ней сушат и обмолачивают снопы. Овин — почти тоже самое, но там снопы только сушат, а не обмолачивают. А гумно — это все вместе: рига с овином. Но гумно может быть без навеса.
— Позвольте, я запишу, — попросил Саша.
И записал на одну из закладок, которые уже густо торчали из книжки.
 
«Любезный дядя Костя! — написал Саша в ответ. — Спасибо Вам огромное за брошюру. Я ее уже прочитал. Стиль, конечно, тяжеловат (ну, как можно столько воды налить!), но продраться возможно. А нет ли у Вас „Путешествия из Петербурга в Москву“ господина Радищева для уравновешивания впечатления? Если только оно не запрещено».
 
И отослав, обратился к Гогелю:
— Григорий Федорович, у меня к вам просьба: можете мне составить табличку основных цен? Продукты питания, мыло, бумага, письменные принадлежности, одежда, основные услуги, парикмахер там, извозчик, репетитор, почта, развлечения? И кто сколько зарабатывает. Хорошо?
Гогель кивнул.
— У меня теперь есть деньги, и я хочу понять, на что их может хватить, — пояснил Саша.
К вечеру он начал беспокоится, успеет ли шампунь вовремя. Подстраховаться надо.
— Григорий Федорович, можно мне в библиотеку? — спросил он. — Мне нужен рояль.
Нарисовать, как Никсе, ему, конечно, слабо, зато он может сыграть. И заодно потянуть время.
Ему тут же пришло в голову обыграть матушкино имя. «Аве Мария» Шуберта? Ноты, конечно, достать можно, ибо Шуберт, но не разучить за вечер. Да и голос у него не как у Робертино Лоретти. Ломается, мать его! Да, видимо, никогда и не был ангельским. И итальянские слова он не помнит от слова «совсем».
Да и гимн католический. Кто их знает, как воспримут.
И он вспомнил другую музыку. Сложность была в том, что она для гитары. С гитарой бы вообще без проблем, а для пианино надо подбирать. А для этого нужно время.
Подобрать вроде смог. Если и ошибся — никто не заметит.
А после ужина пришла очередная записка от дяди Кости:
 
«Милый Саша! Конечно запрещено. Посылаю тебе первое издание. Их по всей России около дюжины штук. Отцу не особенно показывай, а твои гувернеры, скорее всего, не поймут, что это. Знаешь-то откуда, Сен-Жюст? Статью Пушкина читал в прошлом году?
 
Кстати, Александр Сергеевич совершенно прав: стиль у Радищева ужасный. Но ты сам напросился.
 
Жинка моя всем хвастается твоим стихотворением. Хотя, по-моему, перебой ритма в последней строке все портит.
 
Твой дядя Костя».
 
Письмо было написано по-английски (ну, кроме слова «жинка»). Причем даже без ошибок.
Ну, подумал Саша, не один же я такой умный!
К письму прилагался средней толщины том в простой бумажной обложке. Год издания: 1790.
В девятом классе «Путешествием» он благополучно манкировал. Учителя и не давили особенно. Текст 18-го века! Нервы нужны железные, чтобы такое читать.
И Саше живо вспомнилось стихотворение Окуджавы:
 
 
Пройдут недолгие века — напишут школьники в тетрадке
 
все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука…
 
 
И у каждого века свои запрещенные шедевры, а разрешают их только тогда, когда они теряют актуальность. А что-то другое, злободневное, интересное и волнующее — уже вновь запрещено.
Саша ответил на том же языке.
 
«Дорогой дядя Костя!
  
Нет, статью Пушкина о Радищеве я не читал. Было бы интересно, но я хочу сначала составить свое мнение, иначе Александр Сергеевич задавит меня своим авторитетом.
 
За книгу спасибо огромное!
 
Можно мне этот раритет с карандашом прочитать? Я знаю, что рукописи не горят, но все равно боюсь испортить.
 
Если нас раскроют, надо ли мне молчать, как в подвалах святейшей инквизиции или я могу назвать твое имя?
 
Можно ли потом дать это почитать Никсе?
 
Твой Саша».
 
Ответ пришел только на следующий день, около восьми утра.
 
«Рукописи горят, Саша, — писал Константин Николаевич. — Еще как горят!
 
Но я, конечно, понял, о чем ты.
 
Читай с карандашом. Не думаю, что автор мечтал о том, чтобы его книга стояла на библиотечной полке, горничные сдували с нее пыль, и никто не смел ее даже ногтями почеркать. Это по сути публицистика.
 
Имя мое называй, если папá спросит. Я сам с ним объяснюсь. Ты будешь помощником старшему брату, и тебе надо знать реальную ситуацию в стране.
 
Никсе не можно, а нужно это прочитать, если, конечно, он сам захочет.
 
Твой дядя Костя».
 
«Путешествие» Саша начал читать еще накануне и ответил тут же:
 
«Стиль Радищева совсем не плох, просто текст надо разбить на абзацы, и записать диалог в столбик — тогда он будет гораздо лучше читаться. Александр Сергеевич несправедлив.
 
А фраза: „Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала“ — просто гениальна, хотя и старомодна. Думаю, еще пару веков будут цитировать.
 
Дядя Костя, а действительно помещик может заставить крестьянина работать на барщине шесть дней в неделю так, что на обработку своей земли ему останется только воскресенье? Или так было только при Радищеве? Разве барщина не ограничена тремя днями? Или у нас, как всегда в законе одно, а на самом деле — другое?
 
И что правда до сих пор соха? Деревянная?
 
А плугов нет?
 
Да! Безумно далеки мы от народа!
 
Еще раз спасибо!
 
Читаю дальше.
 
Ваш Саша».
 
Слава Богу, Гогель не покушался на тайну Сашиной переписки с Константином Николаевичем.
Надо было посылать лакея в Петергоф.
— Григорий Федорович, вы мне не составили справочник по ценам? — спросил Саша.
— Александр Александрович, вам нужен секретарь, — с легким недовольством заметил Гогель.
— Совершенно с вами согласен, — кивнул Саша. — И гораздо больше, чем гувернер. Во сколько может обойтись секретарь?
— Рублей за 15–20 можно найти.
— Хорошо, я же вас не постоянно об этом прошу, Григорий Федорович. Сколько бы вы хотели доплаты в месяц?
Честно говоря, Саша предпочел бы не Гогеля, а кого-нибудь помоложе, и не секретаря, а секретаршу. Скажем, из Института благородных девиц…
Интересно, насколько это возможно?
— Ну, что вы, Александр Александрович! Не нужно никаких доплат. К вечеру сделаю.
— Тогда пока скажите мне пожалуйста, сколько может стоить извозчик отсюда до Петергофа?
— Три-пять копеек.
— Григорий Федорович, а вы мне пять рублей не разменяете?
— Александр Александрович, зачем вам?
— Мне нужно послать Митю в Петергоф за подарком для мамá.
— Лакея? На извозчике?
— Мне нужно быстро. Будет нехорошо, если подарок опоздает.
Гогель запустил руку в карман и отсчитал 10 копеек.
— Я буду записывать, — пригрозил Саша.
Позвал лакея и вручил ему деньги.
— Сдачу вернешь! — приказал он.
Перед визитом к мамá он еще успел повторить в библиотеке подарочную мелодию и к десяти был в матушкиной гостиной. Той самой с цветами сирени на обивке диванов и занавесках.
К императрице уже выстроилась с подарками очередь ближайших родственников. Саша встал в самом конце, надеясь, что, может, еще кого-нибудь пропустит.