Болотник 3 (СИ)

— Ясно. Чего там про меня в посёлке говорят? Только честно дядя Миша.
— Да чего только не говорят. Многим в своё время Палыч на хвост наступил. Они молчали все, до поры, до времени, а теперь голову подняли. Вот эти тебя хвалят. Ну а остальные… Остальные молчат пока. Всё до сих пор в себя прийти не могут. Не ожидал такого никто от Палыча.
— Ну так Палыч не один был, с ним же ещё четыре человека было, приятелей его.
— Ну какие они ему приятели — морщится дядя Миша — не думаю, что они добровольно с ним пошли. Мужики эти ему обязанные были сильно. Вот Фёдор, например, он ему денег был должен, много. Занимал в своё время на строительство дома для сына, а дом и сгорел, как только построили. И Павлуха его снова выручил. Или вот Максима взять. Палыч его от тюрьмы спас, человека он насмерть, пару лет назад на мотоцикле сбил. Так вот Палыч как раз и с родственниками потерпевшего договорился и в милиции хлопотал. Да и остальные тоже, кто чем, но все ему должны были. Жалко мужиков.
— Жалко… Реку то открыли с болотом? Комиссия уехала?
— Реку до болота можно уже пользовать. Толян, участковый наш, говорить, что комиссия уехала, и остальное должны к осени открыть. Да вот толку то что, к осени этой? С рыбалкой в этом году мы пролетели.
Следующими меня посетили как раз мои друзья, Толик с Савельичем и Иванычем. Зашли сразу после Конева. Ждали, когда уйдет дядя Миша, чтобы без посторонних поговорить.
— Андрюху я видел, но мы толком даже поговорить не смогли. Мы с Семёном их группу до кедровника сопровождали. Я думал сдохну, когда туда шли. Бегут как кони и выносливые как верблюды. Они все оружием и снарягой обещаны, а я налегке, а и то чуть не помер. При этом они похоже из-за нас с Сёмой шаг свой сдерживали. И Андрюха с ними наравне пёр. Поздороваться только успели, да он мне сказал, что потом мол поговорим, ну и всё считай. — Толик рассказывает мне, свою часть истории встречи со спецназом КГБ.
— Ну и я с ним тоже считай не увиделся. Не до разговоров мне было. Но Андрей обычно своё слово держит, а значит будем надеяться, что скоро его увидим, и поговорим.
— Когда Андрюха в контору подался, я думал, что хорошего из этого ничего не выйдет, а ты смотри как оно всё вышло… Правильно люди говорят — всё, что ни делается всё к лучшему. — вступил в разговор Савелич.
— Лучше и не скажешь. Он мне жизнь спас, буквально в последнюю секунду успел.
— Завязывал бы ты Кирилл, с тайгой этой. В депо возвращайся. Так ведь и погибнуть можно. Сколько раз ты уже по краю ходил. Про жену подумай. — у Иваныча своя, привычная песня.
— Не буду я про неё думать!
— Чего так?! Поссорились что ли?!
— Я как про неё думать начинаю, так у меня потом мачта по пол дня стоит, и одеяло на ней как парус в штиль болтается.
— Тфу на тебя! Был дураком, так теперь ему последние мозги отбили! Я ему о серьёзных вещах, а он мне в ответ херню всякую несет! Вот уйдет от тебя, такого дурного, Алёнка, вручную грести будешь!
— Вручную я не согласен Иваныч — смеюсь я в ответ. Ввести в смущение старого токаря очень просто. Быстро выходит из себя старче, при таких откровенных шутках, но зато сразу забывает, о чем говорил до этого.
— Он себе тогда какой нибудь моторчик изобретет — ржёт Толян.
— Хе-хе! Его не исправить Иваныч, тут только можно подальше от него держатся или наоборот, поближе. Он же из каждого своего приключения с прибытком выходит, так глядишь, за пару лет и меня по наградам обгонит. — смеётся Савельич — Ещё одну банду на своём огороде найдёт и готово.
— Ну так, снаряд в одну воронку не падает, новых бандитов точно не будет — хохочет Толян.
— Эх молодой. Ещё как падает. И трижды и пять раз может упасть. Мне ли не знать. Всю войну в артиллерии прошёл. — вздыхает Савельич — Димка, командир мой, тоже такой шебутной был в молодости. Рисковать любил, и взлетел высоко, только вот кончил плохо…
Ну что тут сказать. Человек стремится вверх, к вершинам. Когда у него всё получается, он рвется ещё больше вперёд, мотивируется, а вот когда на его, таком успешном и ровном до этого пути, встречается, как ему кажется, непреодолимое препятствие, многие останавливаются или катятся вниз. Не каждый найдёт в себе силу воли, сдать чуть назад и обойти непробиваемую стену, что стала перед тобой. Я вспомнил своего старинного друга, оставшегося в прошлой жизни. Женька. Он падал и прогорал в бизнесе раз двадцать! Его искали и менты, и бандиты, он сидел в СИЗО, он много раз влетал в неподъёмные долги, терял машины, квартиры и деньги, его избивали, покушались на его жизнь, от него ушли две жены — но каждый раз он возрождался к жизни как птица Феникс, с новой идеей для бизнеса и непонятным для окружающих энтузиазмом. И он не остановился! Когда я попал сюда, Женьку уже по имени почти никто, кроме самых близких и старых друзей, не называл, для всех, и тем более, для своих восьми сотен работников он был Евгений Кайратович, и никак иначе! Вот это сила воли! А Дима был слаб, или просто растерял задор и утратил инициативу. Я надеюсь со мной такого никогда не случится.
 
Наступил обед, и Алёна безжалостно прогнала моих друзей из палаты. Пора принимать пищу, а потом и на процедуры.
Лёжа на больничной койке было время подумать о жизни. Я чуть всё не потерял. Какие-то пару месяцев, а я превратился в «пироманьяка» и убийцу. Взорвал древние артефакты, которые до меня стояли, наверное, тысячелетия, убил семь (даже в голове не укладывается цифра!) человек. Не скажу, что я сожалею о содеянном, всё же мне пришлось защищать свою жизнь, но хорошего в произошедшем мало. Я превращаюсь в монстра. Да что там говорить, когда мне выпадает редкий шанс пожить беззаботно и тихо дома, я делаю всё, чтобы вырваться обратно в тайгу или на болото! Мне нужен адреналин в крови. Это уже не нормально. Правильное название тому что со мной происходит — посттравматический синдром. Он проявляется по-разному, но иногда и так как у меня. Человек попадает в травмирующую ситуацию с настолько ярким выбросом гормонов, настолько настоящую в сравнении с пресной мирной жизнью, с настолько экстраординарным опытом, что не может найти что-то настолько же «подлинное» в мирной жизни. Это наркотический эффект. Возникает он не у всех, а у тех, чей опыт был тяжелее опыта других, — участие в открытом ближнем бою, опасные ранения, реальная угроза для жизни. А потом человек не может найти в мирной жизни чего-то сравнимого. И он начинает ударяться в экстрим и теряет барьеры, совершает поступки, которые другому кажутся безумными. А делается всё это для того, чтобы снова почувствовать тот гормональный, адреналиновый всплеск, который был тогда. Это и толкает меня в опасные ситуации и уже почти сделало опасным для общества. Надеюсь вынужденное безделье в больничной палате поможет мне прийти в себя и избавится от этой зависимости. Хотя вряд ли… Тут нужен хороший специалист, а сейчас такое не лечат. Всерьёз этой проблемой наше общество озаботится только после возращения молодых ветеранов из Афганистана, и обзовут её — Афганский синдром. Многие в своё время голову ломали, почему именно после этой войны проблема проявилось так ярко и жёстко, ведь миллионы ветеранов после Великой отечественной вполне себе мирно влились в обычную жизнь. Тут я думаю и сравнивать нельзя, тогда была «Победа», война закончилась явно, и дата у этой победы есть, и все были к ней причастны, ну а из Афганистана мы просто ушли. Вот и осталось у парней чувство чего-то незавершённого, остались неотомщёнными погибшие и раненные друзья.
Мои раздумья прервали новые посетители. Довольно представительная делегация. Трое солидных мужиков в возрасте, у одного в руках букет цветов.
— Здравствуйте Кирилл Владимирович. Позвольте представится — Гусев Аркадий Викторович, я являюсь Главным госохотинспектором по охотничьему надзору — заместителем начальника Главного управления охотничьего хозяйства и заповедников СССР, ну а это Шпиц Сергей Францович, представитель областного Потребсоюза и Сидоркин Илья Алексеевич — главный охотовед вашей области. — представил себя и своих спутников, седой мужик в сером костюме.