Бруклинские ведьмы

«Где же мои туфли? Боже, ведь скоро придет агент по продаже недвижимости! А у меня, наверно, полный бардак! Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что посреди гостиной больше не валяется тушка индейки. Патрик спал ночью рядом со мной. Он обо мне заботился! Стоп… Ноа же съехал, но все равно явился в День благодарения, чего это вдруг? И Джереми. Я сломала жизнь Джереми». Что ж, теперь моя жизнь некоторое время будет выглядеть именно так — с мыслями, которые без предупреждения вдруг появляются в голове, и каждая из них требует безотлагательного обдумывания, расталкивая в стороны своих более расторопных товарок.
Я захожу в кухню, моргая от света флуоресцентных ламп.
— Гм-м, — говорит Патрик, — может быть, перед приходом агента тебе захочется как-то разобраться с этой залихватской повязкой на голове. Ты в ней малость на пирата смахиваешь.
Сверху доносится глухой удар.
— Ноа, наверно, — предполагаю я. — Я сказала тебе, что вчера он снимал со стен вещи Бликс прямо посреди всего этого безобразия? Могу поспорить, это он вернулся. И опять взялся за свое.
— Да, кстати, — говорит Патрик, — я хотел кое о чем поговорить с тобой вчера ночью, но сестра позвонила. Я должен тебе что-то показать. Можешь пойти со мной?
Он ведет меня к своей задней двери, открывает все засовы, и я вижу на его маленьком заднем дворике пирамиду картонных коробок. Их три, что ли. И они большие.
Я тупо смотрю на Патрика. Он улыбается:
— Вот честно, это был самый неэтичный поступок в моей жизни, но я вроде как совершенно на эту тему не парюсь.
— Но что там?
— Вещи, которые упаковал Ноа, — объясняет он. — Вещи Бликс. Они все тут.
— А как ты их достал? — У меня еще сильнее начинает болеть голова.
— У меня своя магия. — Глаза Патрика сияют.
Я никогда раньше не видела, чтобы он выглядел таким счастливым.
— Ты магией заставил коробки переместиться к тебе на террасу?
— Ну да. Подслушал при помощи магии, как Ноа спрашивал Пако, не согласится ли тот, чтобы водитель службы доставки забрал эти коробки из его магазина, раз уж Ноа лень тащить их в почтовое отделение, или откуда там еще посылки отправляют, прости господи. И Пако сказал, конечно, без проблем. А потом я…
— Не может быть!
— Очень даже может. Я заключил с Пако соглашение. Он принес коробки сюда, — а Ноа принес их к нему в среду, во второй половине дня, то есть там должен быть и дневник Бликс, и твое письмо.
— О-о, Патрик!
— Так что мы можем все там просмотреть, достать, все, что нам нужно, — ну, по мнению Бликс, конечно, — и решить, хотим ли мы, чтобы все остальное отослали по почте.
— Можно я тебя поцелую?
— Нет.
Он произносит это так поспешно, что я начинаю смеяться. Впервые с момента падения.
— Да ладно тебе. По сути, мы с тобой уже спали вместе, так что, думаю, я могу разок поцеловать тебя в щеку.
Он вроде бы раздумывает над моими словами.
— Так ты хочешь сделать это из жалости?
— Нет. Это будет нормальный закономерный поцелуй из серии «спасибо за магию», — говорю я и, подойдя ближе, становлюсь на цыпочки и целую его в щеку. — И, кстати, первый поцелуй тоже был вовсе не из жалости.
Но Патрик говорит, что он знает, что такое поцелуй из жалости; что, на самом деле, он по горло сыт жалостью в виде поцелуев, взглядов, печенья с шоколадной крошкой, а также приглашений в гости, поездок на машине, цветов, разговоров и сэндвичей.
Я бы поспорила, да только я не совсем в своем уме, к тому же пришло время подняться к себе и познакомиться с агентом по продаже недвижимости, человеком, который может все решить.
  
42
 
МАРНИ
 
Я испытываю облегчение, когда вижу, что агент, Энни Тайрон, не из числа бруклинских хипстеров. Это пышногрудая и по-матерински уютная женщина, которая явно не ожидает, что наутро после Дня благодарения квартира будет в идеальном состоянии.
У нее, как у истинной пожилой леди, на шее висят на филигранной цепочке очки, и она ходит по дому, не делая ни единого замечания, лишь вживаясь в обстановку и озираясь по сторонам.
 
— Мило, очень мило, — бормочет она.
Я с радостью отмечаю, что дебош, имевший место всего несколько часов назад, не оставил в доме никаких следов; возможно, благодарить за это нужно Патрика, который все подчистил. Единственным намеком на возможные недавние безобразия служит то, что пол на кухне приобрел подозрительно красивый блеск, вероятно, из-за взаимодействия с индюшачьим жиром. На кухонном столе преспокойно стоят четыре тыквенных пирога, замотанные в пищевую пленку. Бедфорд отсутствует — Джессика забрала его к себе наверх, приходить в себя и отсыпаться после праздника живота с участием индейки. Все это следует из записки, которую я нахожу на кухонном столе.
Затем Энни Тайрон поднимается к Джессике осмотреть ее квартиру, потом спускается к Патрику и наконец возвращается ко мне и спрашивает:
— Итак, дорогая, насколько вы намерены переделать этот дом, прежде чем выставить его на продажу?
Я объясняю про свою жизнь, про Бликс, про свеженькую травму головы, три месяца обязательного проживания, про грядущее возвращение во Флориду и уже собираюсь начать разглагольствовать о своих сомнениях насчет того, нужен ли мне этот дом вообще, когда она похлопывает меня по руке и произносит:
— Значит, вы практически ничего не собираетесь тут переделывать? Вы же к этому ведете, верно?
Да. Я не могу. Просто не могу ничего здесь менять.
— Ну, — говорит Энни, — думаю, вам все время придется бороться с рынком. К тому же сейчас не лучшее время для продаж… и так далее, и тому подобное… и тут столько всего надо сделать… и все такое прочее… и дополнительно…
— А нельзя признать дом требующим ремонта и продать его задешево? — спрашиваю я.
Мне очень симпатичен такой вариант. Мы тут все требуем ремонта, все, кто здесь живет, говорю я ей. И вроде как должны бы держаться вместе, жить в доме, который нас понимает, — но как-то не получается. Вот-вот разлетимся кто куда, как перекати-поле на ветру. Может, это моя вина.
У Энни хватает вежливости пропустить все мои новости мимо ушей.
— Я постараюсь, — говорит она в конце концов. — Тем временем вам, возможно, захочется приложить усилия к тому, чтобы тут все выглядело получше. Знаете, может, холодильник там перекрасить. Хотя бы это.
— Конечно, — говорю я. — Спасибо вам. Спасибо.
«Какая уж теперь разница», — думаю я.
После того как она удаляется, я выхожу на крыльцо. Снимаю истрепанные тибетские флажки, убираю со ступеней часть листьев. Потом спускаюсь и смотрю на дверь Патрика. Его занавески задернуты, а у лестницы перед входом все еще громоздится куча листьев.
«Ах, Патрик».
Я вспоминаю его разговор с сестрой, который невольно подслушала, — арендованный грузовик, компьютеры, которые он собирается забрать с собой, — и мне снова хочется плакать. Я буду очень скучать по нему. Как так вышло, что я смогла пережить потерю и Джереми, и Ноа, а теперь лишь только подумаю об отъезде Патрика — Патрика, который даже до меня не дотрагивается, Патрика, настолько потрепанного жизнью, что он считает, будто его можно только жалеть, Патрика, который никогда, вообще НИКОГДА не появится со мной на людях, — и это пробирает меня до глубины души?
Любовь ли это? Или Патрик прав, и это жалость, возможно смешанная с каким-то благоговением, ведь он, выходит, прямо-таки трагический супергерой, который пытался спасти любимую из огня? Патрик сказал бы, что я влюблена в его историю, а не в него самого. Не в реального человека с выжженными до неузнаваемости душой и телом.
Лола выходит на свое крыльцо и равнодушно машет мне. Совсем не так, как раньше.
— Это агентша была? — кричит она.
— Ага.
— Значит, она всем будет заниматься?
— Наверно, да. А вы как? — спрашиваю я Лолу, и она отвечает, что хорошо.
Потом она перегибается через перила и говорит:
— Прости, что я вчера так на тебя разозлилась. На самом деле это наш старый спор с Бликс виноват, я поняла. Я любила ее до умопомрачения, но чтоб мне лопнуть, если эта женщина не считала всегда, что лучше всех знает, как, кому и с кем жить! А я не могу выносить ощущения, что мною манипулируют, даже при помощи магии. Особенно при помощи магии.