Бруклинские ведьмы

Рядом с кроватью Лолы портрет Уолтера в рамке, я беру его в руки и смотрю на орлиный нос и голубые глаза.
— Уолтер, — говорю я ему, — старый плут, ты не хуже меня знаешь, что должен дать ей знак, что освобождаешь ее, ведь правда? Мы с тобой оба понимаем: сейчас ей нужны любовь и забота твоего старинного друга.
Поворачиваясь, я замечаю, что маленькие золотые искорки вернулись и неуверенно блестят вокруг занавесок, как светлячки на закате.
Я не maga, но похоже, что все эти искорки появляются, когда мы касаемся любящих сердец тех, кто находится в посмертии. Все время так совпадает.
Возвращаясь вечером домой из больницы, я обнаруживаю у себя на лестнице пса. Даже не на лестнице, а на крыльце. Он лежит там, наверху, и когда я подхожу, встает, начинает вилять хвостом и лижет мне руку, как будто я его хозяйка, которая приказала ему ждать своего возвращения, вот он и ждал, а теперь все его тело вибрирует, как бы говоря: «ВОТ НАКОНЕЦ И ТЫ! КАК ЖЕ МНЕ ПОВЕЗЛО В КОНЦЕ КОНЦОВ НАЙТИ ТЕБЯ, ПРЕКРАСНОЕ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ, ДОБРОЕ, ИЗЫСКАННОЕ СОЗДАНИЕ, ВОПЛОЩЕНИЕ ЛЮБВИ, И, КСТАТИ, ТЫ КОНСЕРВЫ ОТКРЫВАТЬ УМЕЕШЬ?»
— Нет, — говорю я ему, — мне не нужна собака. Через два месяца я вернусь во Флориду и не смогу забрать тебя с собой.
Он отворачивается, а потом снова смотрит на меня.
Я ищу в сумочке ключи, поглядывая на темный дом Лолы. Ее на несколько дней оставили в больнице, поэтому завтра с утра я отвезу ей сменную одежду, приличную ночнушку и кое-какие туалетные принадлежности. А сегодня с ней все будет в порядке, дрожащим голосом сказала мне она, явно подразумевая обратное. Держится она, несмотря ни на что, храбро. Окно ее палаты выходит на реку, а соседка любит те же телепередачи, что и она. Я просидела рядом с ней на стуле, пока меня не прогнали.
Пес издает какой-то короткий звук и лижет мне руку мягким розовым языком.
Я беспомощно смотрю на него. Мне ровно ничего не известно о собаках, кроме того, что они грязные и любят грызть разные вещи, особенно обувь. Конкретно этот пес среднего размера, коричнево-белой масти, с висячими ушами и большими карими глазами; когда я открываю дверь, он бросается в дом, как будто знает, где там спрятаны косточки.
Не проходит и пяти минут, как в его собачьем мозгу неожиданно переключается какой-то тумблер, и он бросается через комнаты, нарезая круги, запрыгивает на диван и соскакивает с него, взбегает по лестнице и снова спускается, проносится зигзагом по спальням и возвращается в гостиную. Я ничего не могу поделать, кроме как застыть в изумлении, убираясь с его пути, когда это необходимо, а потом начинаю так отчаянно хохотать, что мне приходится срочно бежать в туалет.
Пес выглядит голодным, поэтому чуть позже я иду в магазин Пако купить собачьего корма и спросить, не знает ли он хозяев этого парня.
— Коричнево-белый пес с длинными ушами? Думаю, это ваша собака, — смеясь, говорит Пако. — По крайней мере, сейчас. Нет, серьезно. Это бродячий пес. Появляется иногда в округе, потом уходит куда-то еще, но всегда возвращается.
Замечательно. Значит, это не потеряшка, а свободный художник, открытый для любых предложений. Все в магазине дают мне советы, сколько его нужно кормить и как проверить на наличие блох и клещей, а потом выясняется, что у Пако, оказывается, есть полка с ошейниками и поводок, так что всем этим я тоже закупаюсь. А еще мисками для воды и корма. И щеткой, чтобы вычесать моего гостя. Заодно уж.
— И я бы искупала этого парнишку, прежде чем пускать его на мягкую мебель, — говорит женщина, которая держит на руках пухленького, улыбчивого, пускающего пузыри младенца.
Итак, вернувшись домой, я, несмотря на усталость, наполняю ванну теплой водой и застилаю пол в ванной полотенцами. Беру бутылочку со своим шампунем, иду в коридор, зову: «Ко мне, малыш, ко мне!» — и мистер Вислоух вылетает из-за угла. Я подхватываю его на руки и пытаюсь опустить в ванну. Он явно ничего такого не хочет. По тому, как он бьется у меня в руках, пытаясь вскарабкаться по мне и выбраться туда, где сухо, можно подумать, что я решила его утопить.
 
— Это ничего… ничего, — приговариваю я, но пес делает дикие глаза, тяжело дышит и рвется из ванны прочь, поднимая волны, одна из которых вздымается так высоко, что окатывает и меня тоже, и я начинаю смеяться. Этот песик, это купание — отличное противоядие от серьезной деловитой обстановки спасающей жизни больницы, ее протоколов, документов и анализов, и смерти, что может притаиться за соседней дверью.
— Хорошо, хорошо! Прекрати уже это! — кричу я псу и залезаю к нему в ванну как есть — в джинсах и свитере, и он немедленно успокаивается, будто даже его поразило такое сумасшедшее поведение. Стоит себе спокойно, пока я мылю его и обрабатываю уши, пыхтит, а я стараюсь, чтобы мыло не попало ему в глаза, а то он еще сильнее перепугается. Потом он дает мне лапу почти как для рукопожатия. Спасибо, мол, за помощь.
Тут-то Ноа нас и обнаруживает, открыв дверь, — мы оба сидим в воде и мыльной пене, морда пса лежит на краю ванны, и вид у него умиротворенный.
— Что за черт? — спрашивает Ноа. — Это еще кто?
— Это моя новая собака. Думаю, назову ее Бедфордом. Решила, что Бедфорд-авеню — моя любимая улица.
— Погоди. Ты купила собаку?
— И да и нет. Я ее не покупала. Это она, как оказалось, меня выбрала. И, кстати, это не она, а он. Стоял на крыльце, когда я вернулась домой, ждал меня. И у меня действительно есть любимая улица. Дриггз-авеню может только мечтать об уровне Бедфорд-авеню.
— Боже мой, в кого ты превратилась? Такое ощущение, что я тебя совсем не знаю.
— Я — это я. И я помыла этого пса, чтобы он мог спать на кровати. Мне женщина в магазине Пако посоветовала.
— Извини, но в одной постели со мной эта шавка спать не будет.
Я улыбаюсь Ноа, потому что такой вариант меня как раз очень устраивает. Я уже решила сегодня, что должна постараться не спать больше с Ноа Спиннакером. После того как он закрывает за собой дверь, я пишу мылом на кафеле свою клятву этого не делать. Надпись не то чтобы заметна, но я знаю, что она есть.
— Бедфорд, — говорю я, почесывая мокрый собачий подбородок, — ты уже решил целую кучу моих проблем, парень!
На другой день наступает Хеллоуин, и, отправляясь в больницу навестить Лолу, кроме одежды, я беру с собой ирисок из тех, которыми принято угощаться в этот праздник. Соседка выглядит иссохшей от больничного воздуха и изнуренной всеми этими анализами, но говорит, что чувствует себя лучше. Ее уже всю истыкали иголками, и, как говорит она сама, конца-края этому пока не видно. Лола скучает по своим комнатным растениям и фотографии Уолтера. Я сообщаю ей, что умудрилась обзавестись собакой, и она отвечает:
— Вот видишь? Опять сработал твой высокий коэффициент притяжения. Теперь ты материализовала себе собаку.
— Я должна придумать, как материализовать вам здоровья, чтобы вытащить вас отсюда, — говорю я.
Лола оседает среди подушек со словами:
— Да, пожалуйста, дорогая, сможешь? Давай забудем о любви и просто наколдуем мне здоровье.
— Можно и то и другое.
— Нет, милая, только здоровье.
И вот еще что: я думаю, что санитарка, которая входит в палату, влюблена в парня, который прикатил инвалидное кресло, чтобы отвезти Лолу на томографию. Еще я думаю, что Лолина соседка по палате влюблена в своего лечащего врача. Не удивлюсь, если, побродив часок по больнице, я обнаружу столько идеально подходящих друг другу людей, что можно будет устроить вечеринку на крыше, где все они разобьются на пары.
Позже я веду Бедфорда в Пpoспeкт-пapк [16] где мы оказываемся участниками праздничной ярмарки (она же — фермерский рынок), на которой явно присутствуют все дети, родители и собаки Бруклина. Тут устроены площадки для разных игр, киоски, где всем желающим разрисовывают лица театральным гримом, какой-то парень продает сразу и органические овощи, и лосьон для рук. Я провожу кучу времени перед столом с винтажной одеждой, свечами, мылом и лампами с витражными абажурами. Вот она я — просто еще один человек с собакой на поводке, человек, в руках у которого картонный стаканчик с кофе и телефон.