Прощай, «почтовый ящик»! Автобиографическая проза и рассказы

Я осталась совсем одна – высохшая ветка, с колючками обид на стебле.
 * * * 
Мне не спалось. Колеса продолжали стучать на стыках, я бичевала себя: какой глупой и наивной я была в двадцать лет. Игра мускулов и перезвон гитарных струн затмили мне суть моего Спортсмена. А человек-то он был мелкий, подленький. Он использовал меня и выбросил вон. Конечно, я могу заработать себе на хлеб, но разве это главное? Мне просто не хочется жить, я еле удерживаюсь, чтобы не натворить глупостей. Все-таки следует подкрепиться. Я сходила в тамбур за кипятком и принялась ужинать. Фирменные упаковки твердокопченой колбасы и печенья пришлись кстати.
Поезд шел почти без остановок, по-прежнему я ехала одна. Вновь открыла приобретенную на вокзале книжку и стала разглядывать иллюстрации. Черно-белые оттиски были нечетки. Всесильные Мойры – богини, определяющие судьбы людей, не отличались красотой: лица их были усталы и невыразительны. А если бы эти мифические девы существовали на самом деле? Что стоило попросить их связать новый узор моей судьбы? Волнение охватило меня, как будто мне уже даровали эту возможность. Я перевернулась на другой бок и уставилась в стену. Если бы я сделала другой выбор?
 2. 
В поезде дальнего следования я еду впервые. Немного тревожно, но интересно ехать так далеко с незнакомыми мне людьми. Я только что закончила второй курс института, но голова моя напичкана фантазиями о неземной любви, о служении любимому человеку, о самоотдаче и чувстве долга. Все эти ценности как-то ненароком привил мне дедушка, профессор университета.
Дама внизу, на полке подо мной, вяжет длинный ажурный чулок. Примерила его на свою босую ногу – не нравится, тут же начинает распускать. Она ни с кем не вступает в общение. Пожилой мужчина у окна тоже молчит. Но мне кажется, что он вот-вот со мной заговорит, но пока не решается. Жаль. У него такой умный, проницательный взгляд, наверно, он многое повидал, мог рассказать что-нибудь интересное. А пока он читает книгу. На обложке угловатые буквы, по начертанию как греческие, я не смогла разобрать название. Может, он – учитель истории?
Парень на верхней полке напротив меня почти всю дорогу отсутствует. Он едет в другом вагоне со своими дружками-спортсменами. Вчера он заглянул сюда на полчасика, повыставлялся перед нами, даже под гитару спел пару песенок. Смех один: слуха нет, голос никакой, и все пение под один аккорд. Я таких трепачей терпеть не могу, за версту обхожу. Как будто в другой, неведомой мне жизни, я получила печальный опыт. Разумеется, я вчера отказалась пойти с ним в другой вагон, к его компании. Он вернулся под утро, вдрызг пьяный, потом безобразно храпел на своей полке. Но прежде, спьяну, завалился прямо на старушку, чей испуганный визг и разбудил все купе. Лишь к обеду он проснулся и снова ушел к своей компании балдеть. Еще перегар из купе не выветрился.
Я спустилась со своей полки и присела на нижнее место, чуть отстраняясь от пожилого мужчины. Он придвинул мне свою книгу ближе и прежде неясные буквы сложились в четкий заголовок: «Сонник Артемидора».
– Не читали, случаем?
– Нет, не читала. А вы умеете толковать сны?
– Боже упаси, – улыбается попутчик в седые усы. – Я преподаю в сельской школе историю. Так что греческие философы поневоле стали мне друзьями. А сны и толковать смысла нет. Это обычный разговор с самим собой.
Разговаривая со мной, мужчина приосанился, провел расческой по редким волосам, поправил несуществующий галстук. Спросил, не желаю ли я сесть к окошку. Слово за слово, выяснилось, что он вдовец, живет один, никто его не ждет. Дочь замужем, у той своя семья, своя жизнь. Заканчивал московский университет, правда, давненько. Работает, как уже сказал, в сельской школе. Сейчас возвращается из областного центра с учительской конференции, где, кстати, и сонник этот греческий прикупил. И снова попутчик стал нахваливать свой яблочный край, свежий воздух, и чистую речку. Робко улыбнувшись, он предложил мне сделать маленькую остановку в пути: сойти на его станции.
 
– Погостите у нас недельку. Белый налив уже поспевает, меду вдосталь, на рыбалку сходим на заре. Вы были когда-нибудь на рыбалке?
Я никогда не была на рыбалке, я ни разу не срывала яблока с дерева, и настоящей деревни тоже не видела. Дача, где живут бабушка с дедушкой, не в счет. Там растут только кусты крыжовника и цветы.
Тактичность, необыкновенная предупредительность, а также начитанность учителя заворожили меня. Я, как сомнамбула, последовала за ним, когда поезд замедлил ход у приземистого деревянного здания маленькой станции. Проводник неохотно вылез из своего купе – этот мальчишка почти всю дорогу спит – откинул ступеньки в тамбуре, и я спрыгнула на утрамбованную галькой узкую дорожку. Едва я коснулась ногами земли, как поезд тронулся вновь.
Неподалеку от станционного здания, под тусклым фонарем, стояла телега, запряженная лошадью – позапрошлый век! Возница забросил наши вещи на телегу, уселся боком, свесив ноги с плоского настила телеги, взял в руки вожжи. Мы с Учителем сели на задок, к нему спиной.
Пожилого педагога, действительно, никто не ждал. Дом его – добротная пятистенка, встретил нас темными окнами. Хозяин отвел мне отдельную комнатку, пожелал спокойной ночи и ушел спать в залу, как он назвал просторную горницу с грубыми дерюжками на полу. Деликатнейший человек! Ни вольного жеста, ни двусмысленного словца, ни сального взгляда. За неделю пребывания в его доме я сумела оценить богатство души этого человека. Помимо истории он преподавал в местной восьмилетке и географию, и, за нехваткой учителей – физкультуру и столярное дело. В его доме все поделки из дерева тоже были сделаны его руками.
Мой гостеприимный хозяин не досаждал мне жалобами, но как-то ненавязчиво дал понять, как он одинок и как нуждается в женской ласке. Несмотря на преклонный возраст (он годился мне в отцы), этот человек в душе был романтиком. Он называл меня «Моя Офелия» и говорил, что нынче таких чистых девушек, как я, уже не сыскать. Их деревенские девчата были во сто крат бойчее. Сделав паузу, он признался, что предложил бы мне руку и сердце, если бы не боялся выглядеть смешным в моих глазах.
– Ничуть, – с горячностью воскликнула я. – И вы совсем не стары! – добавила я, больше убеждая себя, чем его. – Если вы сделаете мне предложение, я буду счастлива принять его.
Образ светлого, чуть наивного, но мужественного сельского подвижника захватил мое сердце. Я осталась в этом доме и через месяц стала законной женой этого человека.
Мама приезжала на свадьбу. Она была в черном платье, как будто хоронила меня. Но против моей самоотверженной любви не устояли бы и полчища матерей. Мама только заклинала меня не бросать учебу, но учитель клятвенно заверил ее, что проследит за этим. Я перевелась на заочное отделение.
Жизнь в селе диктовала свой ритм. Постепенно я впряглась в хозяйство: коровы, свиньи, куры. Для страстных объятий времени почти не оставалось, да и мужские возможности моего учителя таяли с каждым годом. Однако я успела родить дочку. Учитель также сдержал обещание, данное моей маме – я закончила институт культуры. Однако работы по специальности в деревне не нашлось: старый клуб давно развалился. Мне пришлось пойти работать в школу, но эта деятельность была мне чуждой, управлять детьми я не умела. Но главная моя беда заключалась в другом: я угасала как женщина, хотя еще была молода. Я томилась и беспричинно плакала, но мой дорогой старик не замечал моего томления, не понимал, что мне нужна мужская ласка. Он вскоре вышел на пенсию, но с домашними делами справлялся вполне. Главной его радостью и гордостью была пасека – с пчелами он проводил больше времени, чем со мной. Но однажды эти пчелы напомнили ему обо мне. Я невзначай потревожила рой и тотчас была наказана его бойцами. Несколько дней я ходила с опухшим лицом, обвязанная мокрым полотенцем. Мой старец как будто проснулся ото сна. Как-то после дневных трудов мы сидели с ним на лавочке перед домом. Он взял мои еще молодые и гладкие руки (я не забывала ухаживать за ними – сказывалась городская привычка) в свои сморщенные и заскорузлые пальцы и сказал: