Сон № 9

– Ой!
Мне под ноги прыгает черная кошка. Зевает во всю свою клыкастую пасть. Кончик хвоста у нее белый. На шее – ошейник в шотландскую клетку.
– Кошка, – бессмысленно бормочу я, пока пульс пытается вернуться к нормальному ритму.
Должно быть, она спрыгнула с карниза на балкон и пролезла сквозь дыру в москитной сетке.
– Вали отсюда!
Кошка не из тех, кого легко смутить. Я резко топаю ногой – обычно это отпугивает животных, но кошку этим не проймешь. Она смотрит на суси и облизывается.
– Послушай, – говорю я, – пойди и поищи домохозяйку, у которой в холодильнике полно остатков ужина.
Кошка не удостаивает меня ответом.
– Ладно, дам тебе блюдечко молока, – говорю я ей. – А потом уходи.
Не успел я наполнить блюдечко, как кошка его опустошает. Наливаю еще.
– Больше не получишь.
Кошка лакает молоко, на этот раз помедленнее, а мне становится интересно, с каких это пор я разговариваю с животными. Она смотрит, как я сдуваю пушинку с остатков суси. В итоге мне достается пачка крекеров, а Кошка уминает свежего тунца, осьминога и тресковую икру.
Когда выходишь из здания вокзала Уэно в парк, к концертному залу и музеям, то, если обогнуть фонтан, попадаешь в густые высокие заросли. Здесь, в палатках, сооруженных из отрезов небесно-голубой строительной пленки и деревянных шестов, живут бездомные. В палатках получше есть даже двери. Наверное, именно там живет Дама с фотографиями. Во вторник, прямо перед обеденным перерывом она появилась у стойки для приема заявлений. Это был самый жаркий день за всю неделю. Асфальт размяк, как подтаявший шоколад. На ней был плотно повязанный головной платок, длинная юбка непонятной расцветки и разношенные теннисные тапочки. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет – по обветренному лицу с глубоко въевшейся грязью возраст не угадать. Суга с ухмылкой заявил, что у него перерыв, и улизнул в туалет предаваться самобичеванию. Бездомная женщина чем-то напоминала крестьянок с Якусимы, только позаторможенней. Взгляд рассеянный, голос надтреснутый и шипящий.
– Я их потеряла.
– Что вы потеряли?
Она переминается с ноги на ногу:
– Вам их еще не приносили?
Тянусь к стопке бланков для заявлений о пропаже:
– Так что вы потеряли?
Она кидает на меня быстрый взгляд:
– Фотографии.
– Вы потеряли фотографии?
Она достает из кармана луковицу и начинает счищать хрустящую коричневую шелуху. Пальцы темные, в струпьях.
Пробую по-другому:
– Вы потеряли фотографии в поезде или на вокзале?
Она уклончиво говорит:
– Старые-то нашлись…
– Мне бы очень помогло, если бы вы рассказали немного подробнее о…
Она лижет луковицу.
– А вот новых так и нет.
– Это были ценные фотографии?
Она надкусывает луковицу. Луковица хрустит.
Госпожа Сасаки выходит из кабинета и кивает Даме с фотографиями.
– Ну и жара сегодня.
Дама с фотографиями мямлит сквозь луковую жвачку:
– Они мне нужны, чтобы прикрыть часы.
– Боюсь, сегодня у нас нет ваших фотографий. Может быть, завтра найдутся. Попробуйте поискать у пруда Синобадзу[41].
Дама с фотографиями морщит лоб:
– С чего бы им там быть?
Госпожа Сасаки пожимает плечами:
– Как знать? В жару там прохладно.
Она кивает:
– Как знать…
И бредет прочь.
– Она постоянный клиент?
Госпожа Сасаки наводит порядок на письменном столе.
– Мы – пункт в ее расписании. Будь с ней повежливее, это ведь нетрудно. Ты понял, что за фотографии она имела в виду?
– Наверное, какой-нибудь семейный альбом?
– Сначала я тоже восприняла ее слова буквально. – Госпожа Сасаки, как всегда, рассудительна. – Но похоже, она говорит о своих воспоминаниях.
Женщина исчезает в дрожащем мареве зноя. Цикады стрекочут то тише, то громче.
– Мы – это всего лишь наши воспоминания.
Луна сдвигается. Андзю успокаивается, маленькими глоточками пьет чай. Я где-то на границе между сном и бодрствованием. Изо всех сил пытаюсь вспомнить мамино лицо. Вроде бы помню запах ее духов, но точно сказать не могу. Андзю пристраивается мне под бочок. Она все еще думает о маме.
 
– Последний раз мы с ней виделись в Кагосиме, у дяди Толстосума. Когда в последний раз уезжали с Якусимы.
– В день рождения на тайном пляже. Два года назад?
– Три. Два года назад день рождения был на надувной лодке.
– Она очень неожиданно уехала. Пробыла целую неделю, а потом просто исчезла.
– Хочешь, расскажу секрет?
Я тотчас просыпаюсь:
– Настоящий?
– Я уже не маленькая. Конечно настоящий.
– Тогда давай.
– Пшеничка велела никому не рассказывать, даже тебе.
– О чем?
– О том, почему мама тогда уехала.
– И ты три года молчала? Я думал, она уехала, потому что заболела.
Андзю зевает, равнодушная к тому, что я думаю или думал.
– Ну, рассказывай.
– В тот день я приболела. Ты ушел на тренировку. Я делала уроки за столом на первом этаже. Мама стала готовить тэмпуру[42].
У Андзю какой-то вялый голос. Уж лучше б она разревелась.
– Она обмакивала в кляр все подряд.
– В каком смысле все подряд?
– Ну, несъедобные вещи. Свои часики, свечку, чайный пакетик, лампочку. Лампочка лопнула в кипящем масле, а мама расхохоталась. Кольцо. Потом она выложила все это на блюдо с зеленью и поставила передо мной.
– И что ты сказала?
– Ничего.
– А она?
– Она сказала, что это игра. Я сказала: «Ты пьяная». Она ответила, что это все из-за Якусимы. Я спросила, почему она не может играть без выпивки. Она спросила, почему мне не нравится, как она готовит. Стала заставлять меня есть, сказала, что я должна быть послушной девочкой. Я сказала: «Такое не едят». А она рассердилась. Помнишь, как иногда мы ее ужасно боялись? Я забыла, как она выглядит, но это хорошо помню.
– А потом что было?
– Пришла тетя Толстосум и увела ее в спальню. Я слышала… – Андзю сглатывает слюну. – Она плакала.
– Мама плакала?
– Тетя Толстосум вернулась и сказала, что если я хоть кому-то проболтаюсь, то придет злой доктор и заберет маму. – Андзю морщит лоб. – Поэтому я вроде как заставила себя об этом забыть. Но не по-настоящему.
Ухает сова.
Мне надо поспать.
Андзю раскачивается, медленно-медленно.
Вдалеке лает собака, потревоженная реальностью или воспоминанием.
– Не уезжай завтра в Кагосиму, Эйдзи.
– Я должен ехать. Я играю в защите.
– Не уезжай.
Я не понимаю:
– Почему?
– Ну, раз ты так, то езжай. Мне плевать.
– Я же всего на два дня…
– Не тебе одному можно поступать по-взрослому! – огрызается Андзю.
– И что это значит?
– Я-то знаю, а ты догадайся.
– Что ты задумала?
– Узнаешь, когда вернешься со своего футбола!
– Скажи!
– Я тебя не слышу. Ты в Кагосиме.
– Скажи!
Мне тревожно.
В голосе Андзю злорадство:
– Вот увидишь. Увидишь.
– А, никому не интересно, что ты там задумала!
– Утром я видела жемчужную змею.
Теперь я уверен, что она врет. Жемчужная змея – это глупая сказка, которую бабушка рассказывает, чтобы нас напугать. Якобы давным-давно, еще до рождения бабушки, в нашем амбаре завелась змея, которая своим появлением возвещает близкую смерть. Мы с Андзю в это больше не верим, только бабушке невдомек. Мне обидно, что Андзю думает, будто меня можно запугать россказнями о жемчужной змее. Мартовская птица-полуночница пытается вспомнить свою песню. Она то и дело сбивается и начинает заново. Каждую весну я вспоминаю об этой птице, а к сезону дождей снова забываю. Потом мне все же хочется помириться с сестренкой, но она уже спит или притворяется спящей.