Сон № 9

Она открывает глаза.
– Э-э… – начинаю я.
– Наконец-то ты меня отыскал.
Она вскакивает, ее кимоно распахивается. От изумления я теряю дар речи. На миг принимаю ее за мать Юки Тиё, девочки, которая пришла в бюро находок Уэно, чтобы заявить о собственной пропаже. Влажный большой палец тычет мне в соски, другая рука исследует, что там у меня в трусах, – так нельзя, я признался в любви Аи! – но тут ее губы раскрываются мне навстречу, и миллион крошечных серебристых рыбок меняет направление. Я не могу с этим бороться. Я не могу двинуться, отвернуться, ответить.
Я кончаю.
Краем глаза вижу госпожу Хурму. Она восседает на мешке с землей и высасывает из хурмы сочную мякоть. Выплевывает блестящие косточки.
Оргия богов превратила цветущий сад в груду мусора. Из надорванных зеленых вен сочатся соки, наполняют все вокруг благоуханием. Растерзанные цветы, поломанные ветви, выкорчеванные кусты. Я нахожу маленький плоский камень-голыш. Кладу его в рюкзак. Хорошо бы посидеть у пруда, но хочется избежать встречи с владельцем сарая, а, кроме того, до парома на Якусиму осталось всего полтора часа. Я продираюсь сквозь растерзанную бугенвиллею и перелезаю через стену, к удивлению школьницы в проезжающем мимо автобусе. Она – единственный свидетель. Иду между домов, где соседи уже деловито обсуждают починку заборов. Захожу в «Лоусонз», покупаю бутылку грейпфрутового сока «Минитмейд» и стаканчик лапши-рамэн со вкусом кимчи, прошу продавщицу залить лапшу кипятком. Завтракаю на волноломе. Сакурадзима извергает пепел в безукоризненно чистое небо над тщательно отглаженным морем. Тайфуны разрушают миры, а утро приводит миры в порядок. Звоню дяде Толстосуму, сообщаю, что жив, – говорю, что переночевал у друзей в Кагосиме, – а потом иду в порт. Паром ждет. Портовые рабочие флажками и свистками загоняют на палубу стадо автомобилей и грузовиков. Заполняю посадочный талон, плачу за проезд, умываюсь, чищу зубы и ищу телефон.
– В новостях упомянули о тайфуне-восемнадцать, – сказала Аи, – но его затмили голуби.
– А что случилось с голубями?
– Вчера по всему Токио голуби пикировали на здания и на машины. Как в безумном фильме катастроф. По всем каналам одно и то же: слухи, теории, эксперты. Представляешь? Секретные правительственные испытания, птичий грипп, сектанты из Аум Синрикё, магнитные бури, предвестники землетрясения. А ночью у луны было самое яркое гало за последние двадцать семь лет. Никто не знает, как воздействуют на голубей кристаллы льда в атмосфере, но все это смахивает на что-то сверхъестественное. Утром я вышла купить кофе к завтраку, а камфорное дерево перед тюрьмой черным-черно от ворон! Хуже, чем репетиция любительского духового оркестра! Честное слово, такое ощущение, что вот-вот явится сам князь тьмы.
– Куда уж тут моему жалкому тайфуну.
– Давай сменим тему, пока не пошли гудки. Я вчера поговорила с Сатико. Если тебе будет негде остановиться, когда вернешься в Токио, приходи к нам. Спать будешь на диване. Если я так скажу. Раз в три дня будешь убирать и готовить. И ни в коем случае не подходить к телефону, а то бабушка Сатико подумает, что ее внучка живет с любовником.
– Эй… – Больше всего мне нравится «Если я так скажу». – Спасибо.
– Пока не за что. Обдумай.
Сажусь на паром, попадаюсь на глаза нескольким жителям острова из числа своих знакомых. Матери одноклассников, друзья двоюродных братьев, оптовый торговец сахарным тростником и фруктами, который ведет дела с дядей Апельсином. Они расспрашивают меня о жизни в Токио, больше из вежливости, чем из интереса. Объясняю, что приехал за зимней одеждой, пока не наступили холода. Все обсуждают тайфун, прикидывают, во что обойдутся восстановительные работы и кто за что будет платить. Прячусь на палубе второго класса и устраиваю из своего рюкзака что-то вроде заградительного барьера, чтобы спокойно вздремнуть. Палубу оккупировали туристки из Кансая, во фланелевых рубашках, телогрейках, непромокаемых брюках, дурацких шапках и удобной для ходьбы обуви. Они разворачивают карты и обсуждают свой маршрут. Островитян отличить легко – у них скучающий вид. Из-за того, что вчера после обеда не было ни одного рейса, паром продолжает наполняться пассажирами. Я чуть сдвигаюсь, освобождая место для мужчины с челюстью и скулами борзой. Он спрашивает, во сколько паром прибывает в Камияки, главный порт Якусимы, и расплачивается за информацию неочищенным арахисом. Из вежливости беру несколько штук, но арахис ужасно аппетитный. Мы почти опустошаем пакет и складываем курган из скорлупок. Борзая – издатель из Отиаи. Он слышал о бюро находок на вокзале Уэно и даже знаком с сестрой госпожи Сасаки – встретился с ней на каком-то литературном ужине. Двигатели взрррррррррыкивают, пробуждаясь к жизни, туристки дружно вскрикивают «ууууууууу!», вид в иллюминаторах поворачивается и плавно отъезжает. Девятичасовой выпуск новостей посвящен грядущей отставке очередного премьер-министра после распада коалиции.
 
– Нынешние новости устаревают мгновенно, – говорит Борзая, – не то что речи Перикла.
Вскоре сигнал береговой трансляции слабеет, новости превращаются в свист, включают видеофильм о национальном парке Кирисима-Яку. Жители острова знают его наизусть. Он убаюкивает нас, как колыбельная.
Вся Япония залита бетоном. Остатки священных лесов вырублены на палочки для еды, Внутреннее море заасфальтировано и превращено в национальную автостоянку, а там, где когда-то высились горы, исчезают в облаках жилые дома. Тем, кому исполнилось двадцать лет, ампутируют ноги, а туловища оснащают интерфейсом и подключают напрямую к модернизированным скейтбордам – для домашнего и офисного использования – или к более крупным средствам передвижения для дальних поездок. Мне исполнилось двадцать в сентябре, так что я сильно запоздал с этой сакральной операцией. Но я хочу сохранить ноги в целости, поэтому вступаю в движение сопротивления. Меня ведут на встречу с тремя лидерами движения, которые живут в Мияконодзё, недосягаемом для автотранспорта. Тела у них тоже ампутированы – для пущей маскировки. Головы стоят рядком, под палящим солнцем, привязанные за шеи к краю кегельбанной ямы, и я понимаю, что передо мной Гундзо, Набэ и Какидзаки. К счастью, увидев меня, они взволнованно моргают:
– Мессия! Мессия! Мессия!
Это приводит меня в замешательство.
– Вы уверены?
По всей видимости, да.
– Ты тот, кому откроется священное послание! Только ты выведешь человечество из стремительного погружения в бездну бесконечных страданий!
Звучит великолепно.
– Как?
У Какидзаки отваливается нижняя челюсть, но он успевает сказать:
– Вытащи пробку.
У меня под ногами – пробка для ванной, на блестящей цепочке. Тяну. Под пробкой земля – с тех пор как принят закон об асфальтировании, земля запрещена. Она шевелится, и из дыры, извиваясь, выползает червяк. За ним еще, и еще, и еще, и еще. Последние японские черви. Они ползут на отведенные им места площадки, расчерченной на квадраты: девять вдоль, девять поперек. В каждом квадрате – иероглиф-кандзи, буквы японского алфавита, написанные не штрихами кисти, а червями. Буквы складываются в священный текст. Но сами черви гибнут, их нежные тела запекаются на раскаленном асфальте, распространяя запах тунца и майонеза. И все же самопожертвование червей не напрасно. В этом восьмидесяти одном знаке я читаю истины – тайны сердец и умов, элементарных частиц и любви, мира и времени. Истина сияет ослепительным нефритовым светом на сетчатке глаз моей памяти. Я передам эту мудрость своим истомившимся от жажды собратьям, и безводные пустыни станут цветущим садом.