Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)

Всё, не плачь, твердила я себе, не раскисай. Сейчас надо собраться и придумать, что делать дальше.
К счастью, когда постучался Тимур, я уже успокоилась, и только покрасневшие веки выдавали мою недавнюю небольшую истерику. Но вообще я уже сосредоточенно и без лишних эмоций укладывала вещи в рюкзак.
Собственно, там и укладывать особо было нечего. Вещей у меня — кот наплакал. Я даже по дому вчера-позавчера ходила в футболках Тимура. Их я сложила аккуратной стопочкой — потом занесу к нему. Жаль, постирать не успела, неудобно...
А вот зажигалку, проволочное колечко, поляроидную фотографию и его записку, которую я склеила скотчем, убрала во внутренний карман сумки. Правда, так захлестнуло сразу, что я снова чуть не расплакалась, но стук в дверь помог взять себя в руки.
Я ждала, что сейчас Тимур начнет уговаривать остаться, но теперь даже он не смог бы меня остановить.
Вздохнув, я все же открыла дверь. Однако это оказался не Тимур, а его отец. Я в недоумении отступила.
— Ты так поспешно убежала, — сказал он, входя в комнату. — Обиделась?
— Нет, — соврала я. — Я же вижу, что не пришлась ко двору. Зачем я буду раздражать вас своим присутствием?
Он с минуту смотрел на меня изучающе, потом неожиданно произнес:
— Извини, если был груб. Такой я есть. И эта твоя ситуация, в которую влез Тимур по своей дурости, разумеется, мне не нравится. Он сейчас просто влюбленный дурак. Но он уже влез, так что хочу я или нет, а проблему буду решать. И пока… — он просканировал взглядом комнату, остановившись на моем рюкзаке. — Пока будь здесь. Тебя никто отсюда не гонит, так что уйти ещё успеешь.
— Спасибо, но… — только и успела вымолвить я, как он пресек.
— Давай без всяких «но» и без истерик, — поморщился он. — Ситуация и так дерьмовая, так что не усложняй её ещё больше своими выкрутасами. Сказал, пока будь здесь. Всё.
Он повернулся ко мне спиной, шагнул к двери, потом оглянулся и нацелил на меня указательный палец:
— За грубость я извинился, — напомнил он, будто одолжение сделал. Потом вышел, оставив меня в полной растерянности.
Понятно, что его заставил прийти и всё это сказать Тимур. Наверняка пригрозил, что уйдет со мной. И вроде можно было выдохнуть, потому что, положа руку на сердце, идти мне совершенно некуда, но на душе всё равно осела тяжесть.
Вскоре явился и сам Тимур. Без стука, конечно же. Просто вошел, закрыл за собой дверь и сразу ко мне. Ни слова не говоря, прижал к груди, щекой мазнул по макушке. От этой незамысловатой ласки защемило в груди. Я непроизвольно издала полувсхлип-полувздох. Тимур сцепил руки за моей спиной ещё крепче, как будто боялся, что захочу выскользнуть. Но я и не пыталась. Из меня как будто все силы выкачали. И несколько минут мы так и стояли. Без слов. Не разжимая объятий.
И полегчало…
Но этой ночью я не пошла к нему и его не пустила к себе.
— Да он же ничего не услышит.
— Не в этом дело. Не могу я при нем. И не хочу тайком. Ты же сам говорил — как воры.
Слава богу, Тимур не стал ни спорить, ни злиться. Усмехнулся только и поцеловал в губы нежно, с оттяжкой. И ушёл к себе.
***
Следующие два дня прошли хоть и без неприятных сцен, но в каком-то напряженном ожидании. Сергея Михайловича мы почти не видели. Уходил он рано, а возвращался домой ближе к ночи. И ничего не сообщал. То ли нечего было рассказывать, то ли по каким-то своим соображениям держал нас в неведении. Тимуру он сказал:
— Будет что сказать — скажу.
Эта неизвестность и подвешенное состояние, конечно, давили. Может, поэтому в душе зрело предчувствие беды. Не знаю.
Тимур всячески пытался растормошить меня, а я всячески пыталась подыграть ему, но и улыбалась, и разговаривала, и что-то делала — всё через силу. Вымученно.
— Да что с тобой? Нормально же всё сейчас, — не понимал он и почти отчаивался.
Но я и сама не понимала своей тревоги. Сергей Михайлович больше ко мне не цеплялся. Более того, согласился помочь. И всё же… Это как затишье перед бурей. Вроде кругом всё тихо и безмятежно, но в воздухе незримо сгущается напряжение, и ты чувствуешь — скоро рванёт.
 
И рвануло…
***
Мы с Тимуром сидели в его комнате, смотрели «Вечное сияние чистого разума». Правда, я едва следила за сюжетом, но старательно делала вид, что смотрю, чтобы не вызывать у него новых вопросов в духе: что со мной?
Из открытого настежь окна веяло ночной прохладой, но от Тимура волнами исходил жар. Я льнула к нему, согреваясь.
Фильм уже почти закончился, когда мы услышали скрежет раздвигающихся ворот. Затем Сергей Михайлович поздоровался с Владом и спросил про нас.
— О, слышишь? Наверное, новости привез. Пойду узнаю, — Тимур быстро поднялся. У дверей подмигнул мне и вышел.
А у меня сердце забилось так, что все тело задрожало как в ознобе. Да что такое-то? Я пыталась успокоиться, глубоко размеренно дышать, как советуют, но ни черта не помогало.
Вскоре вернулся Тимур, вполне веселый.
— Тебя зовет. Вроде удалось ему с этим Яшей договориться. Сказал, что сегодня с ним встречался. Наверное, хочет лично тебе об этом поведать, — хмыкнул он. — Знаешь, где его кабинет? Пойдем провожу.
Мы вместе спустились вниз. Тимур кивнул на двустворчатую массивную дверь, а сам свернул на кухню
— Что-то я проголодался, — оглянувшись, улыбнулся он мне и позвал: — Тоня!
Я с нахлынувшей вдруг тоской посмотрела ему вслед, потом, замирая внутри, постучала и вошла.
Кабинет Сергея Михайловича казался огромным и мрачным. На ум даже пришла дурацкая ассоциация — как дремучий лес. Или мне от страха уже чудилось всякое. Да наверняка! На самом деле, здесь, конечно, было стильно и дорого: массивные шкафы из темного дерева, такой же стол, тумба, кресла. На одно из них он указал мне небрежным кивком.
Черт, да что меня так трясет? Я же не трусливая, да и чего мне бояться, собственно?
— Вы…
Я посмотрела на него и осеклась. Он сверлил меня взглядом, злым, почти ненавидящим и... полным презрения. Даже в день приезда он так на меня не смотрел.
Сглотнув, я всё-таки спросила:
— Вы звали меня?
Он ещё с минуту буравил меня и ничего не говорил. Я разнервничалась еще больше. Долго он так будет? 
Я начала ерзать, сидя в кресле. Внезапно захотелось пить, аж в горле запершило. И тут он наконец заговорил:
— Значит, ты на педагога учишься… А между учебой, видимо, подрабатываешь. И не только в лагерях, так?
— Не понимаю вас, — честно сказала я.
Он молча повернул ко мне монитор. Пару секунд ничего не происходило. А потом пошли кадры, ужасные, мерзкие, отвратительные кадры, на которых я узнала… себя.
Я, зажав рот ладонью, зажмурилась. Но перед глазами уже оформилась картинка и продолжала крутиться в уме, как заевшая пленка в кинопроекторе.
То, что я отчаянно старалась забыть, выбелить из памяти, как кошмарный сон, вдруг всплыло во всём своем уродстве. Вылезло, как прорвавшийся наружу гнойник.
Я пыталась вдохнуть и не могла, будто в комнате совсем не осталось воздуха, аж в глазах потемнело. Щеки жгло нестерпимо, а в груди, наоборот, расползался мертвенный холод.
— Откуда? — еле слышным шепотом спросила я, не в силах даже глаз поднять на него.
— У меня хорошая служба безопасности, — сухо и твердо ответил отец Тимура.
  
48
 
Марина
— Отчасти я могу тебя понять, — говорил он. — Отец потерял работу, мать получает копейки. А тебе надо учиться, где-то на что-то жить, а жизнь в городе в разы дороже, чем в… этом… Зареченске вашем.
Его слова доносились до меня издалека, с трудом пробиваясь сквозь грохот пульса, разрывавшего виски и барабанные перепонки. Казалось, вся кровь прихлынула в голову. Густая, вязкая, горячая, она так и давила изнутри. Лицо и шея полыхали огнем. И нечем было дышать. Горло, схваченное болезненным спазмом, почти не пропускало воздух.