Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)

Рядом с ее домом крутились двое пацанов — я ещё издали увидел. Что-то кричали ей, кривлялись, потом свалили. Я нагнал их возле спортивной площадки. Там же тусовались и остальные. Прихватил Тараса за грудки, впечатал в сетку, огораживающую площадку.
Он тут же заюлил:
— Да ты че? Пусти.
— Какого хрена вы возле её дома терлись? Что ты ей там орал?
— Ничего такого. Просто мимо шли, увидели ее в окне, ну и…поздоровались.
Я коротко и резко ткнул его под дых. Он охнул, разинул рот, хватая воздух. Отдышавшись, заскулил:
— Ну, может, что-то ещё сказали. Не помню. И все, сразу ушли.
Я снова ему втащил.
— Ну, сказали… не помню, — чуть не рыдал этот ушлепок, трепыхаясь и елозя по сетке. — Ну, типа, подкатить хотели.
Я крутанул ворот его футболки вокруг кулака, отчего ткань врезалась ему в шею, а сам Тарас покраснел от натуги.
— Узнаю, что ты хотя бы пялишься на неё, вообще больше ни к кому подкатить не сможешь. Всёк?
— Да, да, — засипел он.
Я выпустил его, Тарас как мешок повалился, присел на корточки. Потом кряхтя и цепляясь за сетку ограды, поднялся. Пацаны тупо таращились кто — на него, кто — на меня.
— Это всех касается.
— Пацаны, пойдёмте уже на обед, — предложил кто-то, и все, как по команде, тут же подскочили и потрусили в столовую.
Кроме Генки. Он помялся немного, как бы решаясь, лезть ко мне под руку или не стоит — я ещё кипел после придурка Тараса, так что не зря он опасался. Но всё же рискнул.
— Тимур, зачем ты так с ней? С Мариной. Ведь ты же её…
Я повернулся к нему, готовый прибить его на месте, и он сразу осекся. И только взгляд раненого оленя сейчас его спас.
— Ты лучше не лезь туда, куда тебя не просят, и вообще отвали от меня, если не хочешь оказаться на месте Тарасика.
— Она вчера вечером весь лагерь обегала, тебя искала. Волновалась очень. Серьезно. На ней прямо лица не было. Хотела директора на уши поставить…
— Ты тупой или глухой? Свали по-хорошему.
Генка заткнулся, но не уходил. Топтался на месте. Тогда свалил я.
Снова пошёл к ней. И опять подходил к дому, а сердце колотилось и как будто весило целую тонну. Я взбежал на крыльцо, дернул дверную ручку — оказалось, не заперто. Шагнул внутрь и… оцепенел. Нет! Только не это…
  
40
 
Тимур
То, что дом Марины пуст, было понятно сразу, но ещё я откуда-то понял, что она сюда и не вернётся, что её, возможно, вообще в лагере уже нет. Но всё равно заглянул в шкаф и в ванную. И опасение подтвердилось.
Ничего не осталось — ни одежды, ни зубной щетки, ни полотенца. Только книга на столе, но и то библиотечная — я посмотрел.
Потом заметил какую-то бумажонку на полу, поднял. Оказалось, клочок моей записки. Рядом — ещё один. И ведь знал уже, даже малость успокоился, а все равно резануло сразу. Правда, всего на секунду, потому что внутри, сменив оцепенение, скачками нарастала паника. Дурацкую эту записку я смял, на автомате сунул в карман.
Взял подушку с кровати, уткнулся на миг лицом. Она ещё так пахла ею… Аж в груди зашлось.
Зачем она уехала? И куда? Как мог её директор отпустить?
И тут меня осенило: может, она ещё у него. Я плохо себе представлял, как люди увольняются, но вряд ли же за пару минут.
Однако у директора Марины не оказалось. И самого директора тоже на месте не было. Бухгалтерша подтвердила, что Марина уволилась и уехала. Как раз директор и повез её в Байкальск, а оттуда она уже сама будет добираться до Иркутска.
Я чуть не взвыл от отчаяния. Какого черта я так долго выжидал? Почему не пошёл к ней сразу же? Идиот! Да нахрена вообще я вылез с этой проклятой статуэткой? Кому что доказал? Где её искать теперь?
Кроме того, что она Марина Владимировна Филатова и учится в универе, я больше ничего о ней не знал. Нет, так-то знал, конечно, разное: что она любит и от чего морщит нос, что приехала из какого-то Зареченска и родители у нее с прибабахом, что её трудно обидеть — хотя я смог, что при всей своей разумности, она вечно влипает во всякие истории… черт.
 
Тут у меня похолодело внутри. Она поехала в город? Но ей же нельзя возвращаться! Её же там ищут. Какая-то гопота трясет с нее чужой долг. В подробности она не вдавалась, но как-то обмолвилась, что сумма дикая, и её хотели заставить отрабатывать натурой. От одной этой мысли я готов был крушить всё вокруг.
Почему я всё у нее не расспросил, почему не вызнал все подробности? Как узнать, кто они? И где, самое главное, искать её?
В голове бурлил хаос, от отчаяния меня чуть ли не колотило, но я даже мысли не допускал, что больше её никогда не увижу. Ну уж нет. Землю переверну, но найду её, я же себя знаю. 
Надо просто успокоиться и подумать...
Так, стоп — у директора наверняка же на неё что-то есть, как на работника. Личное дело какое-нибудь или что-то в этом духе. Надо просто порыскать и найти, пока его в лагере нет. Только вот кабинет его оказался закрытым, но когда меня подобные мелочи останавливали?
Я выскочил на улицу, обошёл здание сзади, высчитал его окно на втором этаже. Оно ещё и открыто было.
Тут, вроде как, имелись камеры, но я об этом даже не думал. В два счёта влез наверх, держась за водосточную трубу, благо уступов хватало, потом, вжимаясь в стену, подобрался к директорскому окну, перемахнул через карниз и спрыгнул с подоконника, свернув заодно какой-то горшок с кустиком. 
Распахнул дверцы шкафа и выматерился: там столько папок и бумаг у него, что день на эту макулатуру точно убьешь. И никаких пометок, никакого порядка. Как в этом бардаке что-то вообще можно найти — непостижимо.
Потом оглянулся на стол — там тоже куча всего. Но я заметил отдельно лежащую бумажную папку. Подошёл, взглянул и аж обрадовался — личное дело Филатовой М.В.
Раскрыл — сверху лежало заявление об увольнении и приказ. А вот дальше то, что мне нужно. Даже ксерокопия паспорта имелась. В том числе и копия временной прописки. Я схватил эту папку, спрятал под футболку. И обратно в окно, пока никто не заявился. Мне даже легче стало — теперь я знал, где её искать.
Правда, под окном меня поджидал охранник. Вот же сволочизм. Когда надо — их нет: то им лень, то неохота, то у баб каких-то в поселке зависают. Когда не надо — они тут как тут.
— Вот так сюрприз, — скрестив руки на груди, подошел он.
— Ещё какой, — поддакнул я, спрыгивая на землю.
— Что ты там делал? Пойдем-ка со мной, дождемся директора. Пусть он с тобой сам разбирается и выясняет, зачем ты в его кабинет залез.
— Да никуда я с тобой не пойду, делать мне нефиг. Вернется он — доложишь ему. А я пошел обедать.
— А я говорю — пойдешь, — он опустил руки и шагнул ко мне.
— Ага, побегу.
Я развернулся, собираясь уйти, но он схватил меня за руку. Жестко так, как мент. Правда, он не ожидал, что за такой захват в ту же секунду получит в челюсть.
Приложил я его хорошенько, даже костяшки стесал о его зубы. Охранник покачнулся, охнув, тут же выпустил руку, а я подорвался прочь, пока он не очухался.
Ещё через час я уже был в поселке и договаривался с мужиком довезти меня до Иркутска. Тот сначала лепил какие-то отмазки: и тачка у него на последнем издыхании, и времени нет, и дела всякие срочные. Выбесил он конкретно. В другой раз я бы психанул, но сейчас мне кровь из носа надо было в Иркутск. Поэтому я просто сунул ему тысячу.
— Довезешь куда надо, дам ещё два косаря.
Спасибо отцу, он подогрел меня деньгами, когда уезжал, а то бы не знаю, хоть угоняй…
Мужик сразу стал покладистым, сука. И время у него нашлось, и тачила воскресла, и дела отменились.
— Сейчас, погоди, скажу своим, чтоб не теряли. Это ж три-четыре часа в один конец. Жена щас еды какой-нибудь соберет.
Минут пятнадцать мужик гоношился во дворе, потом наконец выкатил свою тойоту.
Первую треть пути он не затыкался. Всякую чушь нёс непрерывным потоком, ну и по ходу у меня что-то спрашивал. Задрал так, что я не утерпел: