Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)

— Это хорошо, — кивнул он. — Но и плохо тоже. Я же говорил тебе, что у нас любые отношения между сотрудниками лагеря и подопечными категорически запрещены. Ты это, как психолог, хоть и недоучка, должна понимать. Профессиональная этика, всё такое… Правда, у нас это правило распространяется не только на психологов, но вообще на весь персонал. Никаких шашней!
Да, он мне этот пункт устава особенно выделил ещё в офисе.
— Я помню.
— Нет, ну, если вдруг у тебя с кем-то или хоть даже со всеми… будет дружба, — мягче продолжил он, — это можно. Это даже хорошо, по-моему. Ну, для работы, для дела, для взаимопонимания и вообще. Да? Я же понимаю, ты молодая. Общаешься по-вашему, неформально. Но вот всякие… амуры у нас строго запрещены.
— Амуры? — Я подавила улыбку. Этот Павел Константинович, с виду грубоватый солдафон, так осторожно и деликатно подбирал слова. Прямо мило.
— Половые связи, — уточнил он, слегка смутившись. — Ну и всё, что к ним относится. Обжимания, поцелуи… Ничего такого быть не должно.
— Не будет, — легко пообещала я.
— Просто, понимаешь, ты там будешь одна девушка. Среди двенадцати парней. То есть тринадцати уже, на днях новенького приняли. И я так и вижу, как они начнут тебя окучивать. Я их даже понять могу. Двадцать лет, сплошные гормоны. Мы сами в армии, помню, только о девушках и думали. Просто они — другие. Для них хочу — это всё. Ты это имей в виду. Если что — говори мне. Но главное, сама не плошай, не давай повода. Нельзя — значит, нельзя. Даже если вдруг… ну, мало ли... вдруг кто-то понравится. Всё равно — запрещено. В прошлом году работала у нас женщина. Тридцать лет, замужем. Закрутила с девятнадцатилетним. Как вспомню потом, что устроили его родители…
Павел Константинович скривился брезгливо, покачал головой.
— Так что не подведи.
— Буду неприступнее Китайской стены, — улыбнулась я.
— Пфф. Что им стены! Вот у нас по всему периметру охрана, видеонаблюдение, строго всё. Стены глухие. Ни туда ни сюда не пробраться… по моим представлениям. И вот приехал на днях этот новенький. Тимур. Пацан совсем, самый молодой из всех. Школу только закончил. И тут я выясняю, что на второй день он самовольно уходил из лагеря. Это у нас чэпэ. Я ему: «Нельзя! Запрещено!» А этот салага мне нагло в лицо: «И кто меня остановит?». Но главное — как он смог-то? Через пост не проходил, я смотрел по записям. Потом выяснил, что через стену перебрался. А там за стеной обрыв. Горы же. Рискованно, вообще опасно. Нормальный человек даже не сунется. Даже я бы не стал… А этому плевать. Ему, видишь ли, курить захотелось. У нас сигареты запрещены. Не продаются, как и алкоголь. Вот он и сходил в магазин в ближайший посёлок за пять километров.
Мне тоже это не понравилось. По словам секретарши я представляла себе чуть ли не Алькатрас, а тут вчерашний школьник свободно ушёл-пришёл.
— И вот я его поймал, выдал ему всё, что накипело… ну, без рукоприкладства, конечно. А он мне, думаешь, что сказал? Что так и будет делать дальше. И вот это своё: и кто меня остановит? Ну, пришлось пойти на уступки. Разрешили им курить. Продавать даже стали. Потому что если этот бэтман в другой раз сорвётся, сесть никому не захочется.
— Понимаю…
— Они все не подарки. Один Алик Рудковский чего стоит. Тот самый, который ДТП прошлой осенью устроил, слышала, наверное? Мать его в Центризбиркоме. Он уже третье лето у нас. Ведет себя как хозяин всей местности. Но даже с ним проще, понятнее. Говнюк он редкостный, конечно, но договориться с ним можно. Но этот Тимур… от него просто не знаешь, что ждать. Как к нему вообще подступиться. Как-то подействовать на него невозможно. Вот он сказал, что уйдет и его никто не остановит, и ты откуда-то понимаешь, что так оно и есть. Не знаю, как объяснить толком, но смотрю на него — и не по себе. Бывают такие люди, ну ты, как психолог, должна меня понимать…
Около девяти вечера мы прибыли на место. Последний отрезок пути дорога поднималась среди гор, а сам лагерь располагался на вершине холма, на плато. Ворота, едва мы проехали охранный пост, сразу же за нами с лязгом закрылись. Охрана тоже была в камуфляже, отчего возникло ощущение, что попали на какую-то военную базу. Но нет. По ту сторону ворот открылся совсем другой вид. 
 
Коттеджи, дорожки, беседки, подстриженная зелень — всё было таким красивым, аккуратным, просто идеальным. Хвалёные «Голубые ели», турбаза, где мы, студенты, выступали в прошлом году на форуме, казались в сравнении с этим лагерем деревней Простоквашино.
Павел Константинович остановился на парковке.
— Ну пошли, — посмотрел он на меня так, словно в Космос меня выпускал. — Чёрт, никак не могу избавиться от ощущения, что привёз волкам невинную овечку на съедение.
Пока мы шли по вымощенной дорожке от парковки к самому большому коттеджу, он показывал:
— Там — стадион. Там — бассейн. Столовая — вон там… А это корт.
Я с интересом озиралась по сторонам. А вскоре увидела и «подопечных». Они просто стояли на спортивной площадке, болтали, смеялись, пока тоже меня не увидели. И все сразу как по команде замолкли и аж головы развернули, следуя за нами взглядами.
Мда, Павел Константинович не зря смущался и переживал. Каждый из них не только меня раздел глазами, но и на вкус попробовал. Не самое приятное ощущение, конечно, но и не повод впадать в панику. К тому же сейчас, при нём, они ничего такого не выкинут, надеюсь.
— Пал Константиныч, а что за красотуля с вами? — тут же крикнул через всю площадку парень-блондин с каре.
— Ваш новый психолог. Так что поуважительнее, Алик, — ответил Павел Константинович, а мне тише добавил: — Вот, о чём я и говорил. Это Рудковский.
Со стороны площадки раздался смех. Глумливый, блеющий.
— Сладкая, иди сюда, познакомимся, — враскачку приблизился к нам блондин Алик.
— Отложим этот волнующий момент до завтра, — отозвалась я.
Он масляно разулыбался и тягуче произнёс:
— Буду ждать завтрашнего дня с нетерпением…
— Алик! — хмуро повторил директор.
Тот вернулся к остальным парням, которые продолжали ощупывать меня глазами и похихикивать.
А потом я посмотрела чуть в сторону и увидела ещё одного парня. 
Нет, не увидела, а будто напоролась на его взгляд, как на нож. Отчего-то возникло такое ощущение, необъяснимое и тревожное. Хотя не сказать, что он разглядывал меня как-то по-особенному. Наоборот. Он единственный не выражал никакого интереса и никаких эмоций.
Стоял в стороне от всех, сам по себе, курил и смотрел, хоть и неотрывно, но с совершенно нечитаемым выражением. Но именно этот парень почему-то заставил меня неосознанно… не знаю, занервничать, что ли. И это вовсе не было обычным девичьим волнением — от этой слабости я давно избавилась. Нет, ощущение было такое, словно я заглянула в бездну…
— Это и есть тот Тимур? — спросила я Павла Константиновича, заранее зная, что угадала.
— Да, он…
  
14. Часть 2
 
Тимур
Июнь 2004 года, за два дня до «ссылки» в лагерь
На завтрак у нас Антонина всегда варила кофе и подавала какую-нибудь свежую стряпню. Кофе — для матери, та поглощала его литрами. А выпечку — для отца.
Матери не стало в позапрошлом году. Тогда казалось, что мир попросту рухнул. Что жизнь без неё продолжаться не может. Но оказалось — нет, вполне может. Даже отец, который так страшно убивался, приволок к нам в дом любовницу. Жанну. Бисер перед ней мечет, пылинки сдувает, уже и жениться собрался.
Сейчас он по делам в Китае, но перед отъездом объявил, что, вернувшись, закатит в честь своей невесты грандиозный приём. Это он так думает, потому что пока ещё не знает, какой я приготовил для него сюрприз…
— Я мучное не ем! — прошипела Жанна и брезгливо отодвинула тарелку с блинами, будто там черви копошатся.
На самом деле отцовскую «невесту» так жёстко мутит с утра, потому что вчера она здорово перебрала. Сколько эта дура вчера в себя вкачала — так я вообще удивляюсь, как она ещё шевелится.