Лукреция с Воробьевых гор
Я отвечала нечто невразумительное и недоверчивое, вроде «гм, однако, что же во мне такого необыкновенного?».
Он немного подумал и добавил с улыбкой, так вкусно, с явным удовольствием выговорив по буквам эти три слова:
— Ты такая Языческая, Свежая, Непосредственная. От тебя не знаешь, чего ждать. В то время как большинство моих друзей запрограммированы на много лет вперед.
Но я тут же возразила. Я редко в чем с ним соглашалась:
— Неправда, никакая я не язычница. С детства ходила с бабушкой в церковь. Знаю «Отче наш», в отличие от тебя, безбожника. Просто тебе прискучили барышни твоего круга. Даже не знаю почему, но они действительно какие-то однообразные. В этом ты прав. Или высокомерные, спесивые, как Ольга. Или пресные, беспомощные маменькины дочки.
Игорь обнял меня за плечи и терпеливо увещевал, как раскапризничавшегося ребенка:
— Ты несправедлива, Лукреция. Барышни из так называемого моего круга все очень разные. Высокомерные и глупые встречаются, но большинство из них — добрые, невежественные и беспомощные, точно такие же, как в других социальных группах и прослойках. Я верю в генетическую общность. Как люди живут, так они чувствуют и мыслят. В этом смысле на всех нас, конечно, лежит печать своего времени, своего круга. Но я всегда выискиваю редкие экземпляры, такие, как ты, Лара. Эти ярчайшие представители всегда выпадают из классификаций.
Я тоже любила исключения из правил. И с удовольствием слушала мудрые разглагольствования Игоря. От моей скромной персоны он переходил к философским обобщениям. Затем снова возвращался к нашим отношениям. Причем слово «любовь» или хотя бы скромное «нравиться» не произносилось. Поэтому долгое время я даже побаивалась в глубине души, что его интерес ко мне чисто этнографический.
— Десятилетиями искусство и литература метались в поисках выхода из тупика опостылевшего реализма, — примерно так начал Игорь одну из своих лекций, а прочел он мне их немало. — Выходы были — в чистую абстракцию, в вымысел, в путаную и мутную усложненность. Но, побродив в этих дебрях, искусство снова возвращается к «неслыханной простоте», жаждет свежих красок, новой чувственности, нового язычества, аромата лесов и полей вместо голого асфальта и спертого духа аудиторий.
Игорь и не скрывал, что я стала для него символом этой простоты, ясности, близости к народу. Впервые такая диковинная птица залетела к нему в сад.
Вот оно что, с грустью думала я в бессонные ночные часы: его привлекают моя провинциальная свежесть, первозданность, так сказать. Может быть, наивность, непосредственность. Но ведь это ненадолго. Не только потому, что человеку свойственно возвращаться в старый уютный мирок, обжитой и надоевший, к привычным отношениям. Ведь моя экзотика, такая незамысловатая, не может увлечь надолго.
Но я тоже изучала Игоря. И вскоре стала постигать помаленьку его слабости. Ему как воздух нужны были новые игрушки. Он то и дело увлекался людьми, идеями, книгами. Первое время я и была для него такой игрушкой, очень забавной. Он прямо-таки упивался мной, даже записывал в книжечку кое-какие мои словечки и шутки. Такого языка он раньше не слыхивал.
Он и с Сережей меня познакомил, чтобы похвастаться непривычным для них экземпляром. Каково же было его удивление, когда мы с Сережей подружились. Он стал наведываться к нам в башню, понравился Аське, был представлен удивительным чудакам Вале и Саше. Игорь оказался как бы ни при чем. Это очень его поразило.
И вот в один прекрасный день я, все еще уверенная, что любая игрушка со временем надоедает, вдруг перестала быть игрушкой. Наступил новый этап наших отношений. Решающую роль сыграли привычка, привязанность или еще что-то столь же обыденное и неромантическое. Но я стала необходимой: вещью, спутницей, подругой. Тогда мне это вовсе не казалось оскорбительным или обидным.
Никаких бурь и потрясений в наших отношениях не было. Они развивались медленно и тихо, потому что никто их не торопил, наоборот. Мы по-прежнему редко виделись наедине, не чаще двух-трех раз в неделю. Правда, весной явно произошел какой-то незапланированный всплеск, а я не проявила достаточной бдительности и не смогла с ним справиться. Зато дала себе слово, что на все лето мы расстанемся. Эта разлука должна была, по моему разумению, многое решить. Что именно? На это я затруднилась бы ответить.
В прошлом году у нас на факультете произошла странная, мистическая история. Не обошлось без нечистой силы. Еще на первом курсе вспыхнул, как пожар на сеновале, страстный роман между Лерой и Димкой Старовойтовым. Оба они жили в общежитии, не расставались сутками, поэтому пожар все разгорался.
Никогда я не видела такой счастливой пары. Они полностью сосредоточились друг на друге и выпали из действительности. Мы с умилением наблюдали за этой идиллией. Ничто не предвещало трагической развязки.
Но еще в те безоблачные для влюбленных времена соседка Леры по комнате Зара Гаджиева как-то обмолвилась со зловещей улыбкой:
— Любит он Леру, а женится на мне!
Эти ее странные слова тут же стали всеобщим достоянием. Но мы только посмеялись и не поверили пророчеству. Рассчитывать на взаимность Заре не приходилось. И дело было вовсе не во внешности. Просто Димка давно потерял голову от любви, а сердце свое отдал Лере.
Соперницы были полной противоположностью, словно вода и камень, лед и пламень. Лерка похожа на одуванчик: белоснежная кожа, копна светлых волос и ангельские глазки. Кажется, дунешь — и улетит. А Зарка смуглая, с иссиня-черными волосами и тревожным блеском в глазах. Поэтому она всегда ходила опустив ресницы и чуть наклонившись корпусом вперед, как падающая Пизанская башня. Дурнушкой она не была, но все отмечали в ней полное отсутствие обаяния и неприятную угрюмость.
Каково же было наше удивление, когда, вернувшись осенью с каникул, Димка стал усиленно избегать встреч с Лерой, а потом довольно резко, даже грубо объявил ей, что между ними все кончено. Лерку словно живую в землю закопали. Она угасла и подурнела, превратилась из одуванчика в серую былинку. Димка не дал никаких вразумительных объяснений. А ведь они, несмотря на протесты родителей, собирались вскоре пожениться.
Спустя полгода Димка и Зара исчезли из общежития. Они поженились и сняли квартиру в городе. Появлялись только на занятиях, держались отчужденно, ни с кем не общались. Совсем не походили на счастливых молодоженов. Мы терялись в догадках, что же все-таки произошло, ругали Димку негодяем и неврастеником. И все-таки было в этой истории что-то очень загадочное, непостижимое.
Аська, потратив несколько месяцев на изучение и обсуждение этого вопроса со знающими людьми, однажды преподнесла мне готовые выводы:
— Зарка его приколдовала. Или сама, или нашла очень сильную колдунищу. Сейчас их полно развелось. За двести-триста рублей она может приговорить к тебе парня, или отбить мужа от жены, или извести соперницу. Что угодно сделает.
Я слушала как завороженная. Мои бабушки, заболев, обращались не к врачам, а к знаменитым знахаркам и ведуньям, дядю моего от пьянства лечила такая ведунья. С детства я верила в черную и белую магию, привороты и наговоры.
— Это похоже на правду, Аська. Ты заметила, каким стал Старовойтов. Словно подменили: остановившийся взгляд, поджатые губы. Как будто он увидел что-то страшное, привидение например, и с тех пор у него крыша поехала…
Потом Аська продемонстрировала мне, как это делается. Взяла журнал с улыбающейся красоткой на обложке, иголку и легонько ткнула в сердце и лоб ни о чем не подозревающей жертве.
— Колдунища прокалывает фотографию, после этого соперница может заболеть и умереть, а парень со всеми потрохами в ее руках! — Аська с торжественным видом швырнула журнал в урну для бумаг.
— Бабушка говорила, что это ненадолго, — заметила я. — Когда злые чары рассеются, мужик возненавидит ту, к которой его насильно приворожили.
— Ничего, нужно просто повторить процедуру, — отвечала Аська, укладывая иголку в шкатулочку для шитья.