Постскриптум (СИ)

— Думаю, мы поняли друг друга. Всего доброго, Лина. Всего доброго.
После разговора остается осадок. И я начинаю чувствовать легкий укол совести за свою ложь. Ведь вряд ли произошедшее между мной и Лешей можно назвать просто «ужимками». Градус накала, что был той ночью… сравним разве что с пожаром. А еще он в меня кончил, и нам обоим это понравилось. Мягко говоря. Потому стопроцентная измена. Некрасивая и бессовестная. Жалею ли я? Не могу однозначно ответить. Но мне неспокойно, а что это значит, сказать сложно.
И вообще день сегодня придурошный. Большой торт на целых три килограмма с кучей вылепленных фигурок и прочего оказался никому не нужен. Заказчик, нагло позвонив, отказался, ничем свой поступок не аргументируя. Теперь я стою и смотрю на это кулинарное чудо и думаю: пустить в стенку или кровожадно покромсать? Виновника уже занесла в черный список во избежание повторения. Все же ресурсы стоят денег.
Беру большую ложку и с торжествующей, полубезумной улыбкой всаживаю ее ровно в центр торта. Выковыриваю кусок и набиваю им рот. Вкусно. Шоколадный бисквит со сметанным кремом и кусочками всякой всячины типа воздушного риса и орехов. И вот я в одиночестве на маленькой кухоньке — сижу и жру. Внаглую. Насрать на лишние килограммы. На звонок жены мужчины, который разве что голыми руками мне грудную клетку не вскрывает. На все глубоко и откровенно насрать. Есть только я, торт и моя затяжная депрессия.
От сладкой смерти меня спасает звонок в дверь. Кого может принести в час дня — вопрос интересный. Так как не жду я совершенно точно НИКОГО.
Открыв дверь, хмыкаю под нос. На пороге стоит Кирилл. В руке несчастный белоснежный цветок лилии с оторванным стеблем, разве что ножка в пару сантиметров и та зажата мужскими пальцами. Глаза как у нашкодившего котенка и длинные ресницы, как опахала, вверх-вниз, вверх-вниз.
— Мир? — протягивает вторую руку, прячет за цветком улыбку. А мне что ответить? Развивать конфликт не имеет смысла. Вокруг и так довольно много концентрированного дерьма творится… Поддержка, даже вот такая кривая и клоунская, не помешает.
Закатив глаза, разве что не до затылка, шлепаю на кухню.
— Торт будешь?
— Твой? Конечно буду. Опять отказ? — усаживается и выхватывает ложку из моих рук, точно так же, как я, по-живодерски засовывая ложку в середину выпечки.
— Ага.
— Аргумент? — с набитым ртом спрашивает.
— Отсутствует, — фыркаю, цепляю из его рук ложку и отправляю порцию в рот.
— Ублюдки, — справедливо отмечает мой гость. — Чаю-то нальешь?
Теперь уже не в одиночестве, сидим в два рыла жрем. И тут он начинает истерить. Будто обкурился или принял, что более забористое. Ржет до слез из глаз, а я непонимающе работаю челюстью.
— Что? — махнув ложкой и чуть двинув головой, спрашиваю. — У тебя передоз сахара в крови, или ты просто дебил?
— Слушай, а на хрена ты всем бедным фигуркам головы пооткусывала, или это твоя садистская задумка? — Еле разбираю слова сквозь хохот. Крутит в руке в прошлом премилого мишку, только теперь безголового. — Ой, бля, мама, роди меня заново. — Берет теперь уже тельце в платьишке. — Ты сломала меня на сегодня. Увозите.
— Придурок, — тихо посмеиваюсь. Заразившись каким-то идиотизмом, но тем не менее. — Я просто психанула.
— И откусила всем на хер головы, мило. — Вот и как он умудряется жрать и ржать одновременно? Не удавившись к чертовой матери. — Я теперь тебя боюсь бесить. Самка богомола, мать твою, — градус веселья явно не собирается снижаться. — Откуда столько кровожадности, женщина?
— От верблюда по имени Алексеева Ольга.
— О как. А эта окаянная тут при чем? — потихоньку начинает успокаиваться. — Каким ветром ее к тебе надуло или тебя к ней, бог вас баб разберешь.
— Она мне позвонила.
— А я уж думал: мокрые маечки, тонна грязи и файт!
— Да нет, все куда прозаичнее, — отпиваю горячего чая, откинувшись в кресле. Чувствую, что в ближайшие лет сто я не буду есть сладкого. — Она решила просветить меня о самой сути мужской убогой души. Вы, Кирилл, понимаете ли, по природе своей поголовно все полигамные сволочи и, лишь благодаря существованию мудрых баб, не скатываетесь в самые низы. Мы — ваш якорь в жестоком, диктуемом кем-то-там свыше мире моногамии.
 
— Ты бредишь или что-то в торт добавила?
— И мужик всегда будет пытаться изменить даже трижды любимой женщине, потому что такой уж он по факту рождения с членом между ног. И именно поэтому подобные вопросы решаются между женами и любовницами или матерями, или сестрами, или бог его знает кем, главное, чтобы вагина между ног имелась. Ибо она, собственно, является у нас показателем данного природой здравомыслия, — утрирую как боженька. Но настроение настолько смешанное и странное, что мне даже нравится моя пламенная, полубезумная речь. Кир же замолкает. Медленно попивает горячую жидкость и моргает в мою сторону. Умный мальчик. — А еще мужа она мне не отдаст, собственными руками ко мне между ног укладывать не будет и вообще мать семейства, потому решила, что имеет право толкать вот такие нравоучительные, заумные речи и указывать. Как-то так.
— Я, конечно, сейчас херню скажу, но если она решилась на такой шаг, то запахло жареным, и не ты виновата, а Леха. Значит, он косякнул, иначе как бы она что-то узнала или поняла. Я даже не буду спрашивать, что у вас было или чего не было. Тупо не хочу знать. — Закрывает рукой глаза и, раздвинув пальцы, смотрит в щель.
— А ничего криминального и не было. Она, видите ли, у нас дар рентгеновского зрения имеет и все видит, едва ты на порог ступаешь. Этакий сканер на двух толстых, как сардельки, ногах.
— Ауч, — опять ржет. Теперь и я с ним вместе. Обстановка максимально разряжена, и мне становится как-то до ненормального, но уютно.
— Кир, а за что ты меня любишь? — день неуместных вопросов и попыток влезть в душу объявляется открытым. Глаза у бедолаги после моих слов увеличиваются чуть ли не вдвое. Эта тема у нас считается запретной. Он как-то давно пытался завести шарманку, но я быстро осекла, и попыток больше не было.
— Потянуло на лирику, или ты себя всемогущей ощутила по факту рождения с вагиной? — нервно как-то улыбается. Но взгляд серьезный, словно он сейчас будет жизненно важные вещи говорить. А я жду. Молчу. Мне и правда интересно, какой он видит меня и что он видит ВО мне. — Знаешь, вокруг так много девушек. Если присматриваться, большая часть симпатичная или даже красивая. Каждая по-своему. Но когда начинаешь копать чуток глубже, чем внешность, оказывается, что там заебов и заморочек долбаная куча. Они выстраивают вокруг себя стену. И пытаются вечно из себя что-то строить. Придумывают образ и кучу рамок, чтобы не дай бог не ступить за них, иначе иллюзия будет разрушена. У всех какие-то чертовы роли, будто просто отпустить себя и жить — что-то запретное, дорогое и непозволительное. Я встретил однажды удивительную девочку. Молоденькая и неиспорченная. Только глупая до одурения и наивная. Возможно, будь в ее голове побольше мозга, я бы женился. Вот в чем проблема, понимаешь? Они или фальшивые все, или тупые. Ты или живешь с иллюзией, а в один прекрасный миг видишь, как та рассеивается, и после следует развод. Или же живешь с тупой и рано или поздно устаешь думать за двоих. — Вслушиваюсь. Вероятно, впервые относясь к каждому слову этого человека всерьез. — А ты другая. Ты настоящая. Косячишь, злишься, бросаешь на полпути. Грызешь себя чувством вины, рвешь вперед, снова ошибаешься. Но ты ничего из себя не пытаешься строить. Ты живешь. И это чертовски подкупает. Не идеальная. Но настоящая. За подобное сложно не полюбить. И у тебя классная задница. — Закатываю глаза и, взбрыкнув, бью его по ноге под столом. — Окей, и сиськи тоже, — уворачивается и начинает смеяться. А я вижу, насколько сильно ему стало легче. Он словно молодеет на глазах. Взгляд становится более чистым. — Я знаю, что мне ни черта не светит, потому что ты давным-давно приняла решение для себя. И не виню, но просто опустить руки не могу. Да и привык. Куда я денусь от тебя? — подмигивает. Дурак. Но его слова немного подлатали меня изнутри. А это ценно.