Не Знающая Любви (СИ)

Кира страдальчески закатила глаза.
— Хорошо, милый. Но я еду в город. Нужно успеть до того, как ливень размоет склоны.
— Я с тобой, Кира.
Кира нетерпеливо дернула плечом, пошла к выходу.
В это самое время Вероника мокрым зайцем мчалась к тому месту, где вчера — оказывается, это было вчера — оставила свою машину. Слава богу, она оказалась на месте, слава богу, открылась, а уж завести ее без ключей дочь автослесаря из Ржева могла даже с зажмуренными глазами.
Старая «хонда» взревела — и она, воющая от ужаса, выкрутила руль до отказа, разворачиваясь в мокрой грязи практически на месте.
Кира энергично выругалась и дернула мужа за рукав.
— Она убегает! Слышишь, ты! Твоя рыжая сука убегает!
— Догони ее, Кира. А я поеду с тобой. Мы вместе ее догоним…
Пару минут спустя мощный «понтиак» устремился в погоню.
***
Холодный ветер рвал мокрую одежду. Руки, ободранные о камни, уже перестало саднить — настолько они окоченели. Болела только спина. Тянущая, изнутри рвущая боль.
Это — самое страшное. Лучше бы болели руки.
Вокруг было темно, хоть глаз коли. И в ушах ватная тишина — такая тишина наступает, когда слух больше не в силах выносить вой ветра, шум яростного ливня, грохот осыпающихся камней, рев невидимой реки где-то внизу…
Ей надо было добраться до вершины. Вернее, до ровной каменистой площадки. Кто знает, сколько до нее осталось?
Окровавленные, непослушные пальцы цеплялись за камни. Она легко подтягивала свое тело, хотя вечность назад, в другой жизни боялась сделать лишнее усилие и старалась пореже подниматься пешком даже на второй этаж собственного дома.
В другой жизни. Вечность назад.
В той жизни она упала бы в обморок от малейшего пореза на пальце — так обострилась за последнее время ее чувствительность, а предположи кто-нибудь, что ей придется в кромешной темноте забираться на почти отвесный каменистый склон — она бы просто покрутила пальцем у виска.
Сейчас не до этого. Некогда крутить пальцем, потому что надо цепляться за острые камни, вытягивать себя наверх, спасать свою жизнь.
Две своих жизни. Большую… и маленькую.
«Хонда» сдохла на самом интересном месте. То есть сразу за поворотом, на узкой дороге, пролегающей между склоном горы и рекой. И тогда она вылезла из машины и отправилась совершать самый безрассудный поступок в своей жизни.
Дождь к тому времени превратился в ливень с ураганом, и со склона ползли мутные потоки жидкой грязи. Собственно, из-за них «хонда» и сдохла.
 
Если она пойдет вперед — ее догонят и скинут в реку. Пойдет назад — привяжут к белому столу в белой комнате и отберут у нее ребенка. Оставалось уйти наверх, что она и сделала.
Она лезла наверх, цепляясь и соскальзывая, то торопясь, то замирая, хватаясь за камни, растекающиеся под пальцами жидкой грязью.
Она не могла позволить себе умереть.
Она не смотрела вниз, назад, по сторонам — она вообще никуда не смотрела, у нее было полное ощущение, что глаза крепко зажмурены — такая вокруг была темнота. И потому она не видела, как пробился сквозь тьму двойной, нестерпимый свет, бело-голубой и безжалостный.
Свету тоже приходилось нелегко. Он освещал только стену из тугих струй дождя, извивающихся под порывами ураганного ветра.
Потом был вой машины, отвратительный скрип тормозов, грохот, раскаты грома и слившийся с ними звук взрыва. Одновременно с этим звуком ее пальцы неожиданно вцепились в край долгожданной площадки, измученное тело рванулось наверх, она упала плашмя, сильно ударившись головой, и успела только непроизвольным, первобытным защитным движением подтянуть колени к животу.
А потом наступила окончательная и бесповоротная тишина.
Ужас ночи. Часть 2
«Хонда» сдохла на самом интересном месте. То есть сразу за поворотом, на узкой дороге, пролегающей между склоном горы и рекой. И тогда она вылезла из машины и отправилась совершать самый безрассудный поступок в своей жизни.
Дождь к тому времени превратился в ливень с ураганом, и со склона ползли мутные потоки жидкой грязи. Собственно, из-за них «хонда» и сдохла.
 
Если она пойдет вперед — ее догонят и скинут в реку. Пойдет назад — привяжут к белому столу в белой комнате и отберут у нее ребенка. Оставалось уйти наверх, что она и сделала.
Она лезла наверх, цепляясь и соскальзывая, то торопясь, то замирая, хватаясь за камни, растекающиеся под пальцами жидкой грязью.
Она не могла позволить себе умереть.
Она не смотрела вниз, назад, по сторонам — она вообще никуда не смотрела, у нее было полное ощущение, что глаза крепко зажмурены — такая вокруг была темнота. И потому она не видела, как пробился сквозь тьму двойной, нестерпимый свет, бело-голубой и безжалостный.
Свету тоже приходилось нелегко. Он освещал только стену из тугих струй дождя, извивающихся под порывами ураганного ветра.
Потом был вой машины, отвратительный скрип тормозов, грохот, раскаты грома и слившийся с ними звук взрыва. Одновременно с этим звуком ее пальцы неожиданно вцепились в край долгожданной площадки, измученное тело рванулось наверх, она упала плашмя, сильно ударившись головой, и успела только непроизвольным, первобытным защитным движением подтянуть колени к животу.
А потом наступила окончательная и бесповоротная тишина.
***
Матвей не понял, что умирает. Он в последнее время вообще мало что понимал. Интенсивно развивающаяся опухоль мозга, которую обнаружили совершенно случайно, перекрывала нервный ствол за нервным стволом, отключала функцию за функцией.
Словно в насмешку, его потенция выросла в десятки раз. Теперь он регулярно думал о сексе, хотел секса, требовал секса. Кира, которая в последние два месяца не отпускала его от себя, купила ему целый ящик сексуальных игрушек и порнографических журналов, и теперь он проводил свое свободное время крайне плодотворно — лаская сам себя в запертой спальне.
Он понятия не имел, зачем Кира его тащит в этот загородный дом. И знать не хотел. Он хотел Киру. И еще ту, рыжую… которая танцевала для него голышом, а потом, кажется, вздумала забеременеть…
Воспоминания путались в голове Матвея, переплетались в кошмарном хороводе внутри его головы, истерзанной постоянными эротическими видениями.
Он покорно семенил за Кирой, сел вместе с ней в красивую и хищную, как она, машину, а потом они помчались сквозь ливень и порывы ветра, в кромешной тьме, и даже мощные фары почти ничего не освещали, потому что было слишком темно, слишком, слишком…
Он так и не понял, что умер. Последним его чувством было чувство громадного и полного облегчения.
***
Кира кусала губы и успела прокусить их до крови еще в доме, слушая этого идиота врача. Докторишка трусил и потому нес сказочную ахинею. Как будто Кире интересно, роды он устроит рыжей сучке или аборт!
Ей до смерти надоело сидеть в Питере и волноваться, как там ее любимый. Это был ее греческий любовник, красивый как бог, и глупый как полено, но кому нужен его ум?
Когда рыжую сучку уволили, Кира почти готова была успокоиться. Черт с ней, пусть живет. Известие об опухоли мозга и о том, что ее мужу осталось от силы четыре месяца жизни, изменило все и сразу. Участь рыжей была решена. Кира не собиралась рисковать. Через четыре месяца ее сын должен стать единственным и законным наследником миллионов Гребецкого, а со временем — и всей империи Гребецких. Учитывая, что свекор со свекровью никогда ей особенно не симпатизировали, — случайностей допускать было нельзя.
 
И все на свете оказалось лишь вопросом цены. Татьяна, так называемая подружка рыжей, обошлась дороже всех — «порше» с форсированным двигателем недешевое удовольствие. Придурки, которые три раза упустили рыжую в центре города, вообще почти ничего не стоили, но это и видно. Доктор Матвейчук поработает задаром — фотографии, действительно хранящиеся у Матвея в сейфе, крайне забавны и, слава богу, совершенно недвусмысленны.