Испорти меня (ЛП)

Бен, наоборот, смотрит на меня так, словно раньше никогда не видел, будто интересуясь, что творится у меня в голове. Надеюсь, он узнает, потому что я тоже хотела бы знать.
Затем уголок его рта поднимается, и это... это последняя картинка, которую я хочу видеть перед тем, как умереть от смущения: Бен Розенберг ухмыляется мне — Бен Розенберг, с его идеальным соотношением подбородка-скул-бровей, с его богатым высокомерием и самоуверенной осанкой. Мое лоно все еще изнывает.
— Что ты имеешь в виду под «испорти меня»?
Он едва сдерживает улыбку. Я знаю это.
Я закрываю глаза и возвращаюсь к своим обязанностям складывать книги.
— Когда это говоришь ты, это звучит глупо. Это часть моего решения на день рождения. Я хочу сделать этот год другим, более захватывающим. Есть вещи, которых я хочу добиться, но слишком боюсь, чтобы сделать это самостоятельно. Здесь в игру вступаешь ты.
— Почему я?
— Потому что, Бен... — сейчас я ухмыляюсь, подхожу ближе и поднимаю подбородок выше, чтобы пристально посмотреть в его янтарные глаза. — Ты — это неприятности, помнишь? Идеальный партнер для преступления. Ты будешь как Вирджил, направляющий меня через ад.
Он ставит локоть на полку рядом с ним, обращаясь ко мне с одинаковым уровнем любопытства и веселья.
— Так, о чем мы говорим? Съесть виноград в продуктовом магазине, прежде чем заплатить за него? Неосторожно переходить улицу?
Я наклоняю голову вперед-назад, дразня его.
— О, да, ха-ха. — Затем внезапно становлюсь серьезна, как инфаркт. — Нет, правда. Я хочу сделать первую татуировку. Хочу пойти на вечеринку, где люди принимают плохие решения.
Его глаза сужаются, я сглатываю и отвожу взгляд.
Есть еще кое-что, кое-что решающее, что я упускаю. Я говорила про это только Илаю, и он никогда не судил меня. Нет, я не проклинаю себя. Тут нечего стыдиться. Не то чтобы я какая-то старая дева, ведь мне всего двадцать пять...
— Итак, тыдолжензнатьуменяникогданебылосекса.
Я говорю эти слова так быстро, словно они одно целое, просто куча слогов, которые ничего не значат, но оставляют возможность парню понять буквы С-Е-К-С, сказанные последовательно, и объясняют то, что я имела в виду.
Бен кашляет, но это похоже больше на приступ удушья.
— Это часть уговора? Ты тоже хочешь это изменить? — спрашивает он, надеясь на объяснение.
Я киваю, и Бен выглядит так, словно я потребовала раздеть меня прямо сейчас и взять меня напротив одной из книжных полок, и он совершено испуган, отчего я решаю пояснить ситуацию:
— Я не прошу тебя изменить это. О, черт возьми. НЕТ. Это... — Я качаю головой, позволяя предложению умереть на моих губах. — Но, я надеялась, у тебя есть горячий друг или еще кто-то. Я не знаю, мы вернемся к этому позже. Я просто подумала, что ты должен знать все, прежде чем примешь решение.
Бен должен развернуться на пятках и убежать отсюда через ближайший запасной выход. Я только что все ему выдала, все неловкие моменты о себе, которые в обычных обстоятельствах ни за что не расскажу. В некотором роде это имеет смысл. Гораздо сложнее делиться грязными секретами с семьей и друзьями, с людьми твоего близкого окружения, с которыми ты будешь рядом в течение ближайших пятидесяти лет. Бен Розенберг — вне моей лиги, настолько далек от меня, что, так или иначе, мои секреты в безопасности с ним.
Я поднимаю взгляд и стараюсь понять, о чем он думает. Мы вот-вот пожмем друг другу руки и назовем это сделкой, или мне нужно будет найти другого человека, который вытащит меня из зоны комфорта? Я волнуюсь и морщу нос, убираю с лица несколько выбивших прядей волос, размышляя, тяжело ли будет развернуться и уйти от него, так и не сказав ни слова. Я пойду своей дорогой. Он — своей. Мы никогда снова не пересечемся. Со временем я смогу убедить себя, что этот день был ужасным кошмаром.
— Когда начнем?
Я дважды моргаю, когда его вопрос доходит до меня, и во мне зарождается надежда. Бен сделает это?! Его черты лица не меняются. Он такой же, как и всегда — жестокий и упрямый. Если он думает, что это неловко — обсуждение моей девственности, — то он не подает виду.
 
Я прочищаю горло и пытаюсь звучать непринужденно:
— В следующую субботу. Ты придешь работать волонтером и...
— Нет. — Он качает головой. — Слишком много времени для того, чтобы ты струсила. Сегодня вечером у моего друга вечеринка. Джейк Ларсон — ты знаешь его?
У меня расширялись глаза.
— Он дружит с моим братом.
— Это проблема? — дерзко спрашивает он.
Мое сердце бешено колотится.
— Нет, ты прав, никаких проблем.
Глава 7
Бен
Я до сих пор не уверен, что это не один большой розыгрыш. Каковы шансы на то, что я наткнусь на Мэдисон в библиотеке, и она толкнет меня между двух книжных полок, а потом будет умолять меня помочь сделать из неё плохую девочку? Это нереально. Это почти порнография. На ней платье бедно-голубого цвета, подчеркивающее её яркие глаза, её покрасневшая кожа и пухлые губы... И, черт, я все ещё не отхожу от шока, что снова её вижу, когда она приступает к своему гениальному плану, или нет, скорее ультиматуму: если я не помогу ей, она не разрешит мне быть тут добровольцем. Здесь становится жарко. Я мог обойти её. У неё есть босс. Уверен, я довольно легко мог бы найти способ стать добровольцем. Тем не менее, мне нравится её предложение, не говоря о том, что я никак не скажу ей «нет». Какого хрена я должен? Не похоже на то, что она просит горы свернуть. К тому же она просит как раз противоположное.
Испортить её.
Иисус.
Я теряю голову.
Я закончил старшую школу более десяти лет назад, и вот он я, стою и чувствую себя, будто мне снова восемнадцать. Все это кажется неправильным. Она невинная маленькая библиотекарь, и, очевидно, что я последний человек на земле, с которым её отец хочет, чтобы она разговаривала. Я думаю, у каждого внутри есть маленький бунтарь.
— Во сколько вечеринка? — спрашивает она, глядя на свои руки.
Я хочу улыбнуться, но не могу. Что-то подсказывает мне, что она вряд ли оценит, если над ней будут сейчас смеяться. Могу сказать, Мэдисон нервничает рядом со мной. Время от времени она мимолетно смотрит мне в глаза. Она беспокоится и переминается с одной ноги на другую. Возможно, не хочет, чтобы её поймали за отлыниванием от работы, или не хочет, чтобы её поймали между этими полками со мной. В любом случае, она краснеет, и у неё колотится сердце. Я знаю это.
— Все собираются там в восемь часов, — объясняю я.
Её брови приподнимаются.
— Обычно, в пятнадцать минут девятого я уже в постели с хорошей книгой.
Угол моего рта приподнимается.
— Уже струсила?
Мэдисон наклоняет свою голову и встречается со мной взглядом. Моя насмешка наконец-то заставила её показать немного гордости.
— Нет, — говорит она подчёркнуто твёрдым голосом.
Я киваю.
— Правильно. Тогда по пути туда я заберу тебя.
В панике у неё расширяются глаза.
— Возможно, это не очень хорошая идея, учитывая... — Она качает головой. — Я просто заставлю моего брата забрать меня. Уверена, он пойдёт.
Хорошо. В этом есть смысл. Встречусь с ней там.
После того как мы договорились, наш разговор переходит к волонтерству. Она проводит меня по детской секции, объясняя самое основное. Это не ракетостроение, что хорошо, потому что я едва слушаю её слова. Я все ещё в шоке от её откровений. Девственница. Мэдисон Харт — девственница. Как такое возможно? Она была на домашнем обучении? Нет. Была заперта на замок? Маловероятно. Скрыта от каждого мужчины во всем мире? Если её отец имеет к этому отношение, то да.
 
Пройти мимо этой девушки невозможно — она сногсшибательна. Я пытаюсь взглянуть на неё объективно, отбрасывая известные детали: очарование соседской девушки, загадочная привлекательность. Кому-то не нравятся зелёные глаза, темно-каштановые волосы и светлая кожа? Возможно, но это означает, что они идиоты или слепые. Есть только два варианта. Я понимаю, некоторые предпочитают очевидную красоту, готовых секс-кукол, но Мэдисон безусловно красива, просто у нее необычная красота. Есть разница.