Старая сказка про принцессу (СИ)

— Вот блин, — пробормотал Ваня, мгновенно забыв о еже, которого все еще держал в руках.
Бросать плачущих девушек, особенно плачущих вот так, забравшись туда, где вряд ли кто-то увидит, нельзя. А то они могут поплакать и додуматься до какой-то феерической глупости, вплоть до отравления снотворным, либо того, кто обидел, либо себя любимой.
А еще у Вани было смутное подозрение, что это он довел Перчика до слез. Очень уж она бурно реагировала на невиннейшие с его точки зрения шутки. Да, бурно и забавно. Смущалась, злилась.
Поэтому он глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, подошел к Весяне, положил руку ей на плечо и задал совершенно идиотский вопрос:
— Эй, ты чего?
А она особенно трагично всхлипнула, размазала слезы по щекам, подняла склоненную голову и заявила:
— Я старая дева.
А потом разрыдалась еще горше.
— Э-э-э-э… — только и смог ответить на это заявление Ваня.
Успокоить Весяну удалось не сразу и только с помощью ежа и его животика, который можно было погладить пальцем, пока он лежал вверх лапами в Ваниных ладонях. Идти в общежитие и греться девушка не хотела, хотя сидеть на сыроватой скамейке было неприятно. А на угрозу простудой ответила рецептом противопростудного зелья.
Разговаривать о старых девах Ване откровенно не хотелось. А в то, что Томия на эту тему поговорит лучше, Весяна не поверила. Еще и хмыкнула. А потом заявила, что Томии вообще не понять. Потому что она настоящий маг, хоть и из другого мира. И ведет себя как настоящий маг. И ей бы никто и слова не сказал, даже если бы она меняла любовников через день. И…
А Весяну подозревают и обзывают, хотя она как раз себя берегла. А оказалось, что эта идиотская невинность годится только на то, чтобы в жертву приносили. А теперь еще и насмехаться будут, потому что в ее возрасте не замужем и даже без жениха. Над старыми девами всегда насмехаются. Вон теткиной соседке в лицо говорили, с этаким сочувствием. И…
— Да какая, нафиг, старая дева?! — рассердился Ваня, вынужденный слушать весь этот бред. — Да тебе свиснуть только, очередь из женихов на пол улицы выстроится!
Еж тихо фыркнул, соглашаясь с хозяином.
— Это они пока думают, что мне только семнадцать лет, — упрямо заявила Весяна.
— Блин, да в моем мире некоторые в тридцать лет только начинают задумываться о том, что наверное пора замуж и детей рожать, — отчаянно сказал Ваня, не решаясь эту дуреху обнять и погладить по голове. Заподозрит еще что-то не то, обидится, опять разрыдается. — А в двадцать — это вообще ранний брак. А тут все, умирать пора. Только знаешь, идиотка, не умирают почему-то. Даже эти придурочные девки в моем селе, когда им надоедало развлекаться приворотами и охотой на всем нужного меня, прекрасно и в двадцать пять замуж выскакивали. А в двадцать, да, старая дева, умирать пора… вот прямо здесь, в беседке, лечь и умереть, наплевав на учебу и вообще. Потому что какие-то придурочные тетки, бесящиеся от зависти к твоей красоте, наконец-то радостно возопят и пустятся в пляс, напевая, что они еще в шестнадцать были замужем и при троих детишках.
Весяна застыла на мгновение, а потом хихикнула, видимо, представив этих теток.
— Я правда красивая? — спросила, немного подумав.
Ваня уставился на нее с таким удивлением, что ответ не понадобился.
— Ты очень хороший, — наконец сказала девушка, вскочила на ноги, поцеловала его в щеку и загадочно пообещала: — Я что-то придумаю.
С чем и ушла, оставив Ваню сидеть в беседке и думать о странностях женской логики.
— Что она собралась придумывать? — спросил у ежа, решив, что надо все-таки как-то вернуться в комнату и выйти из нее нормально, через дверь.
Еж ответа на этот вопрос не знал. А если и знал, рассказывать Ване не собирался.
Шелесту, в отличие от Вани, думать о спасении прекрасных дев от странных идей не понадобилось. В его случае произошло все наоборот — прекрасная дева задумалась о тех идеях, которые могут случайно забрести в его голову. Птицелов ее на это натолкнул. Поэтому Томия с самого утра села на лавочку перед мужским общежитием и стала ждать Шелеста, решив, что рано или поздно он выйдет, а заходить в здание полное мужчин, причем, без приглашения, нехорошо.
 
Как назло, Шелест выходить не спешил. И Томии пришлось по очереди отшить жаждущего любви нетрезвого блондина, жаждущего собеседника еще более пьяного брюнета и жаждущего ласки и пожрать кота с очень наглой мордой.
Потом к Томии подошла немолодая, подслеповато щурящаяся женщина, представилась школьной целительницей и спросила все ли у девочки в порядке. Томия ответила, что все хорошо. Женщина почему-то ей не поверила. Посоветовала не стесняться и не бояться. Рассказала, что «то самое лекарство» иногда не срабатывает, но это не страшно. Мальчик вряд ли окажется жениться, мальчики в этой школе сплошь хорошие и дурить голову такой милой девочке бы не стали. А учебу можно продолжить и потом, когда дитя подрастет и можно будет его оставлять на нянек. Вон четыре года назад в девчачьем общежитии даже чья-то мама жила, за внуком присматривала, пока дочка и зять учились.
До Томии наконец дошло, чего от нее хотят, она страстно уверила добрую женщину, что ничего подобного ей точно не грозит. И поклялась, что ей просто надо поговорить с другом, срочно. А заходить в общежитие парней не хочется, чтобы не породить глупые слухи.
Целительница кивнула, погладила Томию по голове, посоветовала пить перед сном молоко с медом или мятный настой, с чем и ушла.
— Дурдом, — сказала девушка, которой вопреки идиотизму ситуации было почему-то весело и как-то даже тепло, что ли. Слишком давно о ней никто не пытался заботиться просто потому, что она сидела на скамейке и грустила.
Шелест, словно стоял за дверью, терпеливо дожидаясь, пока кто-то улучшит Томии настроение, наконец-то соизволил явиться. Девушка вскочила со скамейки, решив не дожидаться очередного собеседника, подбежала к нему, схватила за руку и, не говоря ни слова, потащила за собой в заросший школьный сад. Сначала по тропинке, а когда поняла, что по ней запросто может кто-то шастать, вломилась в высоченные бурьяны и довела не возражавшего парня до сливового дерева с недозревшими синими плодами.
— Вот! — сказала Томия вместо приветствия, рывком сдернула с запястья рукав и сунула под нос Шелесту узоры, нарисованные отцом. — Все дело в нем!
Шелест честно посмотрел, загадочно хмыкнул и спросил:
— Это что?
— У-у-у-у… — глубокомысленно ответила Томия и схватилась обеими руками за ствол дерева. Очень уж хотелось его боднуть для прояснения мыслей. Вот как Шелесту все объяснить, не вдаваясь в подробности? А вдаваться в подробности очень не хотелось. Они ему наверняка не понравятся. Не идиот же он. — Это мой отец нарисовал. Это такой якорь, который соединяет меня с моим миром. И если случится то, на что он должен прореагировать, я вернусь домой. Вместе с тем, кто стал причиной реакции. А это плохо. Я же их знаю.
Шелест неуверенно улыбнулся и тоже обнял дерево, видимо тоже захотел его пободать.
— И что должно произойти? — спросил таким тоном, словно подозревал, что случиться должен конец света.
— В идеале — церемония, — печально сказала Томия. — Но эти печати вечно срабатывают как-то не так. Из-за размытости условий. Церемонии ведь разные бывают. А я не хочу домой. Тем более, я их знаю, они обязательно попытаются избавить меня от недостойного и все!
Шелест все-таки боднул дерево, легонько, но оно все равно отомстило, насыпав и ему и Томии за шиворот трухи. Вытряхнув все, до чего дотянулся и подождав, пока перестанет прыгать девушка, понадеявшаяся, что так оно вывалится на землю, студентус тяжко вздохнул и спросил:
— Что за церемония?
— Да свадебная, — легко призналась Томия, прислушиваясь к неприятным ощущениям на шее, спине и немного даже на груди. — Любая свадебная. Даже если у кого-то принято подходить к березке и торжественно там целовать невесту, этого вполне хватит, чтобы выдернуть домой и меня, и идиота, которому приспичит целоваться. А там злой папа и другие родственники. И индюки еще всякие, надутые. И… Да я просто не уверена, что оно на любой неосторожный чих не сработает. Слишком много допущений, вот!