Позволь мне верить в чудеса (СИ)

Нелепые букеты, которые девочка притаскивала домой каждый божий день… Причем сама могла бросить их, куда бог на душу положит… И забыть.
Этот, к примеру, оставила на углу стола вчера, мазнув по Корнею, вернувшемуся домой раньше, усталым взглядом, попрощавшись и отправившись спать.
Сам он к цветам не притронулся, а следующим вечером, вернувшись домой, увидел их уже в вазе. Вероятно, постаралась Ольга. Так же, как с прошлыми — стоявшими теперь по углам. И взгляд, будто издеваясь, сам раз за разом на них натыкался.
Откуда такое не безразличие к подобным мелочам, Корней не знал. Списывал все на собственную усталость и, соответственно, повышенную раздражительность.
И девочкину вялость, забывчивость тоже на нее — на усталость. Иначе получалось совсем странно. Ведь каждый божий день, возвращаясь очевидно со свиданий, Аня вела себя… Будто поле пропахала. Откровенно унылая. Откровенно еле переставляющая ноги.
Корней не был знатоком в сфере девичьих влюбленностей, но отчего-то сильно сомневался, что со свиданий с «
самыми лучшими на свете
«возвращаются в подобном расположении духа…
И почему это проклятое «
самый лучший…
«в голове засело — тоже не знал.
Еще в тот — первый — день ее стажировки, когда откровенно забыл о ней, а потом встретил в лифте, видел их с пацаном, стоявших у тачки. Самого пацана в жизни не узнал бы, зато машину — да. Та же, что когда-то у Ланцовского дома. В тот день, когда он сам привез девочке гитару. Получается, таки помирились… Ну и славно.
Именно с такой формулировкой Корней тогда вроде как отмахнулся, вжимая газ сильнее, проносясь мимо пары, да только весь вечер чувствовал неудовлетворение. И снова стоило бы на что-то списать, а на что — не знал. И так каждый из дней, увенчанных принесенными в дом букетами.
Вплоть до сегодняшнего, когда…
Продолжая смотреть перед собой, Корней слышал, что в замке проворачивается ключ, тихо шурша, практически не издавая звуков, девочка заходит…
Проводит в коридоре немного времени — очевидно, снимая плащ, шаль, ботинки…
Тихо шмыгает носом… Бредет вглубь квартиры…
— Привет, — вздрагивает, услышав приветствие, хотя не должна бы — видела ведь, что свет горит. Вскидывает взгляд, вымучивает улыбку, но быстро отворачивается.
— Здравствуйте. Я к себе, если вы не против.
Тянется к ручке, довольно быстро скрывается в комнате, давая понять, что до его «против» ей особого дела нет. И лучшее, что Корнею остается, это, пожалуй, отпустить с миром, пожать плечами, выключить свет и последовать ее примеру. Но он…
Видит же, что с девочкой что-то происходит. Не знает только, что. А еще… Почему это вдруг волнует лично его.
Поднявшись с дивана, Корней прошел в коридор, остановился посредине, вложив руки в карманы и глядя на очередной букет — все такой же нелепый на его вкус. Все такой же ненужный — оставленный Аней на комоде.
И ему ведь должно быть все равно — и до цветов, и до бессердечной девочки, явно не оценившей стараний «самого лучшего», но ему почему-то хочется разобраться. Сильно. Настолько, что Корней снова поворачивается, делает шаг в сторону двери в ее спальню, стучит дважды…
Слышит тихое, будто пищащее даже: «войдите», и открывает дверь…
* * *
Аня не тешила себя иллюзиями, что все будет легко. Прекрасно понимала, что «легко» — это вовсе не о ней. Во всяком случае, не когда дело касается сердечных дел.
Вероятно, это что-то кармическое… Или наследственное… Она не знала. Но знала, что когда-то матери с любовью ой как не везло, а теперь, кажется, не везло уже ей.
Она ото дня в день пыталась… Так же старательно, как в учебе и на стажировке… Пыталась убедить себя, что у них с Захаром все получится. Придумывала уколы в сердце, когда он улыбался. Придумывала трепет, когда брал за руку. Придумывала восхищение, когда шутил…
Придумывала-придумывала-придумывала… Каждый вечер придумывала, а стоило машине его отца остановиться у вьезда в ЖК (дальше Аня обычно просила не ехать), попрощаться с ним, выйти… И становилось невыносимо. Стыдно и гадко. Перед ним и за себя.
 
Потому что у нее ничего не получалось. Сердце не хотело заводиться. Сердце по-прежнему начинало вырываться не тогда. Не из-за того. Ум позорно проигрывал. Высоцким стать не получалось.
Ноги еле доносили ее до жилья мужчины, ставшего неосознанным виновником всех бед и единственным возможным источником радости… Она не находила в себе силы ни держать до последнего лицо, ни даже устроить цветы, которые не были ни в чем виноваты, но которые будто напоминали о том, какая же она ужасная…
Захар ведь искренне старается. Искренне надеется. Искренне… Наверное, влюблен. А она…
Стерва, которая решила им воспользоваться. И у которой ничегошеньки не вышло…
Именно свидания, а не утренние пары, дневная работа в ССК и ночные подготовки к практикумам выматывали Аню до невозможности. Разом лишали и веры, и силы. Заставляли возненавидеть себя… И отчаяться.
И как-то по-особенному сильно ее ударило сегодня.
Она снова, как и каждый день, освободилась в семь, спустилась на первый этаж в набитом по завязку лифте, вышла за турникеты, увидела Захара, улыбнулась… Он потянулся за поцелуем, она подставила щеку… С благодарностью приняла цветы… С энтузиазмом согласилась на озвученный ей план вечера… И все проведенные вместе часы старалась. Чувствуя, как груз растет, а силы отступают… Чувствуя, что ничего не получается. Чувствуя, что и не получится никогда. Но не зная, что с этим делать.
Захар предлагал съездить в парк, посмотреть там кино — сегодня должны были показывать его любимую комедию, но Аня попросила пораньше завезти ее домой, сославшись на холод.
Почти не солгала, ведь внутри было очень холодно. Намного хуже, чем снаружи. А ведь октябрь на носу.
Выдержки хватило на то, чтобы попрощаться, дойти до нужного дома, тихо поздороваться с консьержем и остаться наедине с зеркалами в лифте…
И там как-то сами собой помокрели глаза. И сам же начал шмыгать нос. Раз. Второй. Третий… Аня вскинула взгляд, поняла, что он покраснел, грустно улыбнулась, шмыгая громче…
— Тебе бы радоваться, дурочка, а ты…
Сама же себя пожурила. Так, как, вероятно, сделала бы бабушка, но это не сработало. Как было плохо — так и осталось.
Аня надеялась, что Высоцкого нет или он занят, поэтому просто не заметит ее прихода. Перед тем, как отрывать квартиру, с минуту стояла у двери, глядя в потолок, прося глаза немного подождать со слезами. Кажется, с ними, в отличие от сердца, договориться получилось.
Девушка тихо зашла, разделась, разулась, постаралась пройти в комнату, не отвлекая, вздрогнула, когда окликнул.
Поняла, что стоит только посмотреть на него — и договоренность с глазами практически аннулирована, поэтому, пока не случилось самого ужасного, что-то ляпнула, скрываясь в спальне.
Здесь ноги сами подвели к постели, Аня легла на спину. Уставившись в новый потолок и чувствуя, как по правому виску скатывается слеза…
И снова так гадко на душе. Так безнадежно. И ведь обвинить некого. Зло сорвать не на ком. Только на себя злиться и остается. На глупую-глупую-глупую мечтательницу. Которой всего мало.
Которая учится там, где мечтала. За которую решают ее проблемы. Которую на стажировку устроили. За которой парень ухаживает — всем на зависть. А она…
Когда услышала стук в дверь — разом сжалась пружиной. Резко села, застывая…
По-детски понадеялась, что послышалось, но, кажется, нет.
Пискнула «войдите», синхронно подскакивая с кровати, отворачиваясь от двери, параллельно стирая и слезы, и их следы.
 
* * *
Корней остановился в дверном проеме, не спеша входить. Видел, что Аня оглянулась на секунду, снова откровенно вымучивая улыбку, а потом отвернулась, будто смотреть на шторы — лучшее занятие для вечера.
— У тебя все нормально?
Мужчина спросил, не сомневаясь, что услышит «да», а сам поймет, что «нет».