Чародейка на всю голову
– Ви-се-ли-ца! Ви-се-ли-ца!
Судье же было не до увещеваний. Его обуревала столь сильная похмельная жажда, что, сдается мне, будь рядом с ним влажные салфетки, и они пошли бы в ход. Но их не было. Потому законник лишь обмахивался платком, утирая им же пот, лившийся на лоб из-под парика с буклями, и буравил нас глазами с ярко выраженной сеткой капилляров.
О перегаре, которым несло на всю комнату, мне хотелось бы тактично умолчать. Хотелось, но не моглось: в первые минуты я закашлялась.
– Имя, – меж тем, недовольно скривившись, словно вопрос приносил судье нестерпимые терзания, спросил первого из нас четверых служитель местной Фемиды.
– Меня называют Вир, по прозвищу Безземельный, – буркнул здоровяк в чуть порванной рубахе.
Вторя его словам, камень, лежавший на столе перед судьей, засветился зеленым. Тут же один из серомундирных, покопавшись в стопке листов, нашел тот, на котором засветился оттиск печатки-кольца, и зачитал:
– Вир Безземельный перед лицом богов, магии и закона обвиняется в нападении на добрых граждан в корчме «Кривая струя…»… – Обвинитель на миг замолчал, прищурился, приблизив засаленный лист к самому носу, кашлянув, пробормотал «простите» и зычно зачитал: – …«Кривая струна», избиении хозяина и неуплате за заказ.
– Этот хмырь меня обсчитал! – перебил следователя Вир.
– Поэтому вы решили показать пример правильной арифметики и точно пересчитали корчмарю зубы? – не удержался от сарказма серомундирный.
– Там тоже была недостача! – нашелся подсудимый.
При их разговоре камень на столе перед судьей мигал заполошным светофором. Правда, исключительно зеленым.
И тут вмешался судья, указал колотушкой на Сизого и прогнусавил:
– Тебя, значит, обсчитали?
– Да, – с готовностью отозвался здоровяк.
– И ты устроил драку?
– Да, – уже не столь рьяно согласился он.
– Магию применял? – массируя виски, вопросил судья, взглядом указав на кандалы.
В ответ заключенный отрицательно мотнул головой.
И тут только я поняла, что на меня тоже навесили не простые наручники, а сдерживающие не только физическую, но и магическую силу. Но я лишь сделала мысленную пометку по этому поводу, вся обратившись в слух и из крупиц информации пытаясь найти ответ на вопрос: как мне избежать виселицы? Не зря же Смерть так агитировала судью за этот вариант развлекательного досуга.
– У тебя есть сто золотых для компенсации урона и штрафов? – практично вопросил судья.
– Нет!
– Решено, – ударил молотком судья, сам же скривившись от громкого звука. – В обвинении за неуплату за заказ оправдать. За зачин драки, порчу имущества и самого корчмаря – шесть лет каторги на золотых приисках в пользу империи.
Я про себя присвистнула: м-да уж, это тебе не Гаагский трибунал.
С побирушкой все решилось гораздо быстрее: год работ опять же на пользу империи, но в выселке за попрошайничество в неположенном (то бишь в квартале богатеев, оскорбляя их взор своим непотребным видом) для этого месте.
Пацан же, и вправду оказавшийся щипачом, юлил на допросе угрем, которого просто так в болотной жиже и не поймаешь.
Но судья был запойным не только алкоголиком, но и юристом. И несмотря на похмелье умудрялся задавать вопросы так, что юный вор становился все бледнее. И отвечал, все больше заикаясь.
– Ты до этого уже воровал? Да или нет? – резко спросил судья.
– Н-нет, – сглотнул воришка.
И тут же камень вспыхнул пронзительно-алым.
Еще несколько вопросов на местном детекторе лжи, и…
– Виселица! – ударил молотком судья.
Карманник стал белее снега. Но мне было не до него. Потому как спросили уже меня:
– Имя?
– Вик, – произнесла я, догадавшись, что нужно назвать то же имя, что и вписано в местный «бланк регистрации».
– Прозвище или из какого рода?
– Туманова, – слова давались с трудом, горло саднило.
– Вик из Туманного рода, – понял по-своему судья и обратился уже к серомундирному: – Этот-то малахольный что натворил?
Обвинитель зашелестел листками и зачитал:
– Кража у господина Крунжа кошеля с десятью золотыми и прочей медной монетой, сопротивление при аресте. Потерпевший также утверждает, что вор во время преследования успел умыкнуть из мошны десять золотых.
– Брал деньги? – спросил судья.
Смерть же в этот момент прямо-таки ластилась к нему, что-то любовно нашептывая на ухо.
А мозг лихорадочно соображал. Практика показала, что врать, как карманник, не вариант. Но если я отвечу «да» на этот вопрос – значит, признаюсь в том, что своровала. И это тоже прямая дорога на виселицу.
Черт! Ну почему некоторые люди входят в историю победным шагом, в крайнем случае с трудом попадают, втискиваясь, как в вагон метро, а я исключительно вляпываюсь. Причем с легкостью. И умудряюсь сразу же упасть на такую глубину, с которой, чтобы полюбоваться дном, нужно еще и голову хорошенько задрать.
Думай, Вика, думай! Что может заставить человека тебе симпатизировать, если в этот же момент Смерть нашептывает ему на ухо мысли о смертном приговоре?
Жалость? Пф-ф, на нее в суде давят чаще, чем водители на тормоз при заносе. Логика? Что-то подсказывало, что в моем случае причинно-следственные связи под белы рученьки доведут меня скорее не до добра, а до эшафота.
– Так брал? – напомнил о себе судья.
И я решилась, выбрав для себя роль:
– Да. – Вскинула голову и, руководствуясь принципом «не повезло быть умной, пусть везет как дурочке», изобразила искреннюю простоту. – Но он их сам обронил! Кошель мне под ноги упал…
На последних моих словах засмеялся весь зал. Но сияющий зеленым камень был на моей стороне.
– А как же десять золотых? – усмехнулся судья.
И в этот момент в плотной тишине зала раздался характерный звук: тренькнуло пришедшее сообщение. Вот только на него никто, кроме меня и Хель, не обратил внимания.
Костлявая, причитая «да чтоб тебя», жестом фокусника извлекла из складок балахона… планшет и уставилась на экран.
– Как же не вовремя! И что они все мрут в самый неподходящий момент! – проскрежетала зубами она. И, уже ласково погладив судью по парику, напутствовала: – Ты у меня умница, знаешь толк в смертных казнях. И между первой виселицей и второй у судьи перерывчик небольшой.
И, поцеловав напудренную маковку парика, Хель исчезла.
А я, воодушевившись, зацепилась за ту самую полуусмешку-полуулыбку судьи, набрала в грудь побольше воздуха и ответила истинно в духе адвокатов, то бишь вопросом на вопрос:
– А они там вообще были? – удивилась я, впрочем глядя не на судью, а на обвинителя.
Тот зло сверкнул на меня глазами, дескать, какой умный выискался. Но, судя по его колкому взгляду, «обворованному» поверили на слово. Безо всяких проверок.
Судья, вздохнув, уточнил:
– Но кошель ты взял? И удрать пытался?
– Да, но бегство было исключительно от испуга: когда боишься, что тебя обвинят в воровстве, ноги сами собой несут в другую сторону от законников!
– Однако, – судья не удержался от еще одного смешка. Но, глядя на светящийся зеленью камень, задумчиво протянул: – То ли ты такой наивный простак, то ли столь талантливый лгун, что сумел обмануть даже артефакт правды.
Он побарабанил пальцами по столу, словно взвешивая на чашах либры решение о том, жить мне или болтаться на виселице.
По моей спине пробежала одинокая холодная капля пота. Я на миг прикрыла глаза, пытаясь оценить все. Голос судьи, его жесты, реакцию на мои слова. Эхом прозвенело «Виселица!» в адрес карманника. Неужели меня ждет та же участь?
И я зацепилась за кривую улыбку. Точнее, смешок. Тот, кто заставляет тебя улыбаться, становится тебе ближе. Его тяжелее отправить на казнь. Чуть тяжелее, но все же.
Всего лишь секунда, и я приняла решение, которое могло мне стоить жизни или смерти.
– Не знаю, – честно, чуть виноватым тоном ответила я. – Я понятия не имею о своем даре. Просто Смерть иногда вижу.
– Чью? – тоном «остри, малец, но помни: одна голова хорошо, но еще лучше, если она не отдельно от тела» вопросил судья.