Книжный на левом берегу Сены

— Вы уже слышали, как продвинулись дела «Улисса» в Америке? — поинтересовался он.
Как он может говорить это так небрежно, будто я рядовая читательница или поклонница?
— Слышала, — осторожно ответила Сильвия. — И поздравляю вас с решением судьи Вулси.
— Да, — сказал он задумчиво, почти растерянно. — Я очень доволен. Как и мистер Серф. Он во всеуслышание повторил ваши с мисс Андерсон и мисс Хип слова, что роман следует воспринимать как искусство. Вы, Сильвия, вместе с ними первыми бросились на защиту романа.
Даже после всего, что произошло между ними, Сильвия не смогла устоять против его комплимента, и ее сердце расцвело гордостью. Она и Маргарет с Джейн, безусловно, были первыми. Какое это неповторимо прекрасное чувство, что тебе в чем-то принадлежит первенство.
— Но, видимо, никто не способен понять, как много значат для меня слова судьи Вулси. А вот вы, думаю, способны.
Боже мой, он говорит так, словно совсем одинок. Ей впервые пришло в голову, что его и самого не слишком радовало отлучение от Стратфорда-на-Одеоне. Как же долго мысль о Джойсе вызывала в ней только гнев и чувство, что ее предали. А сегодня она испытывала лишь сожаления и грусть.
— Кто-кто, а я понимаю, — ответила Сильвия Джойсу. — Его слова для меня тоже значили очень много.
Когда она в кафе «Луп» читала американскую газету, где сообщалось о решении суда, то смахивала с глаз набегавшие слезы.
— В работе над «Улиссом» Джойс стремился к серьезному эксперименту с новым, если не сказать абсолютно новаторским, литературным жанром — написал судья Вулси в пояснительной части и подробно перечислял все, что вызывает восхищение в романе.
— Но, насколько я понимаю, рассмотрение еще идет?
— Федеральный прокурор подает апелляцию, — пояснил Джойс, сохраняя удивительно ровный, почти безразличный тон. — Однако мистер Серф уверил меня, что судьи Лернед и Огастес Хэнды благожелательно настроены к нашей книге.
Нашей книге. Его и Серфа? Или его и моей?
— В любом случае я желаю вам всего самого наилучшего. — Сильвия говорила искренне, слова шли из самой глубины ее растаявшего любящего сердца.
— Ну-с, теперь расскажите, что новенького у вас.
— О, у нас тут все как всегда, правда, — зачастила Сильвия, не очень представляя себе, какими новостями нынешнего на редкость оживленного года стоит с ним поделиться; ей казалось, что теперь они едва знакомы. — Эрнест приезжает-уезжает, как за ним и водится, но у меня такое впечатление, что в их с Полиной союзе не все гладко. Мы с Адриенной подружились с Вальтером Беньямином и его юной подругой, фотографом Жизель Фройнд. Ах да, теперь у нас постоянно бывает Генри Миллер. Хотите верьте, хотите нет, а у него тот же литературный агент, что у Гертруды.
— Вы об этом минотавре Латинского квартала? — переспросил Джойс чуть громче, явно оживляясь. — Слышал, ее последняя книжка весьма ренегатского свойства, да и написана-то исключительно, чтобы подзаработать.
— Вы про «Автобиографию Элис Би Токлас»? Мне показалось, что она очень хороша. И потом, не все то ренегатство, что пользуется популярностью.
— Я ничего не имею против великих талантов, кто, претерпев великие страдания, приобретает популярность. Но специально менять свой стиль на потребу публике? — Он покачал головой в знак неодобрения.
— Не уверена, что она сделала именно это, — возразила Сильвия, задумавшись, впервые ли она решилась не согласиться с Джойсом в вопросе литературы, и притом так открыто. Правда, она не высказала своих подозрений, что читающая публика, пожалуй, уже вполне свыклась с прозой в свойственном Гертруде стиле — в котором писал и он сам. Их произведения уже не так ошеломляли и эпатировали, как в послевоенные годы. Видимо, наставала пора другим писателям потрясать основы. Взять, например, молодого Генри Миллера. Вместо всего этого она только заметила: — Допускаю, что в «Автобиографии» Гертруда, возможно, и правда несколько сгладила свой стиль, однако он по-прежнему узнаваем.
 
Джойс пожал плечами, потеряв к теме дальнейший интерес.
Они некоторое время помолчали, а потом он, словно очнувшись от мечтаний, огляделся и спросил:
— А где ваш Тедди?
— Умер в прошлом году.
— Мне очень жаль, мисс Бич. Я знаю, как вы любили его.
— Очень любила. Спасибо. — Сильвия с трудом сглотнула ком. Он всякий раз подкатывал к ее горлу, стоило кому-нибудь упомянуть верного маленького обитателя ее лавки.
— Кажется, нас покидает все, что мы любим.
Тут уже слезы подступили к самым глазам Сильвии, рискуя пролиться. Пожалуй, сейчас ей как никогда требуется эта чертова сигарета. Прошептав «Извините, я на минутку», Сильвия ринулась в заднюю комнатку и торопливо выдвинула ящик комода, где держала запасную пачку, отгоняя от себя страшную мысль, что та пуста, как ее карманы. Но — счастье! — она была почти полной. Сильвия торопливо прикурила и сделала глубокую затяжку, потом еще и еще, и за какую-то минуту выкурила всю сигарету. И вернулась в лавку, на ходу затягиваясь второй, но уже не так жадно. Джойс собрался уходить — он уже надел шляпу и оглядывался в поисках ясеневой трости, как будто не помнил, куда прислонил ее и куда прислонял ее все те годы после того, как лавка заняла это помещение больше десяти лет назад.
Трость нашлась, и, опершись на нее, Джойс взглянул здоровым глазом на Сильвию.
— Был рад повидаться, мисс Бич.
— Я тоже, мистер Джойс.
Кивнув, он направился к выходу, а Сильвия, наплевав на проклятые мигрени, еще час смолила сигареты одну за одной.
Спустя несколько дней посыльный на велосипеде доставил ей маленькую глиняную статуэтку — терьера, шею которого перехватывала красная ленточка с крошечным бронзовым колокольчиком, издававшим приветливый звон. Из приоткрытой пасти собачки торчала карточка. Сильвия поднесла ее к глазам. Сдерживая рыдания, она сквозь слезы пыталась прочитать нацарапанный почти неразборчивыми каракулями Джойса последний куплет из поэмы Теннисона In Memoriam:
Всегда мне в твердой вере быть,
Подчас в скорбях неодолимых,
Что лучше потерять любимых,
Чем вовсе в жизни не любить
[144]
.
— Повысил втрое? — Адриенна округлила глаза, отказываясь верить услышанному.
Сильвия молча кивнула и отпила из бокала. Вино обожгло ее иссушенное курением горло.
Стоимость аренды, все эти годы вполне доступная, теперь утраивалась.
«Мне тоже надо как-то зарабатывать», — написал ей владелец помещения. Он жил всего в нескольких кварталах, так что явно постыдился зайти и в глаза ей сообщить о своем решении.
— Ишь ты! — Адриенна принялась с грохотом выдвигать и задвигать ящики кухонных шкафчиков. — А провизии-то у нас шаром покати.
— Все равно у меня никакого аппетита, — сказала Сильвия.
— Твоими голуазами сыта не будешь, — возразила Адриенна.
Не прошло и часа, как верная себе Адриенна снова поразила Сильвию, наколдовав из горстки завалящих продуктов аппетитный обед, — Сильвии это всегда казалось истинным признаком великого шеф-повара. Вот и сейчас из одинокой луковицы и пары картофелин Адриенна сотворила ароматный суп, а в дополнение к нему превратила черствый белый хлеб в сытные тосты с кусочком сливочного масла и грюйером.
Хотелось бы Сильвии насладиться их вкусом, но не получалось.
— И что мне теперь делать?
— Перво-наперво перестань вносить за квартиру. Я и сама справлюсь.
Сильвия открыла было рот, чтобы запротестовать, но Адриенна решительно выставила вперед ладони.
— И слышать ничего не желаю. К тому же я уверена, что кто-нибудь из наших друзей придет на помощь «Шекспиру».