Последняя жертва

— Белые утесы Дувра, горящие утесы Лайма, — сказала я.
— Как бы то ни было, в начале двадцатого века произошло самовозгорание, известное как извержение вулкана Лайм. Горело несколько дней. Я живу в постоянном страхе, что произойдет еще одно, прямо под моим домом. Сумма моей страховки баснословна. Да нет, это всего лишь слова.
Я замерла. Неужели он не понял, что сказал?
— Что случилось с вашим вулканом? — тихо спросила я.
— Когда я вернулся туда с отцом, двумя братьями и тремя соседями, ничто не напоминало об извержении. Получилось, что я жалкий лгунишка. Поэтому я несколько дней просидел в местной библиотеке, пока не нашел подтверждение тому, что эти горы время от времени горят.
Я почувствовала, что улыбаюсь. Красивая мысль! Горящие горы. Вулкан на побережье Дорсета. От его следующего вопроса улыбка слетела с моего лица.
— Ты приехала не одна? С другом? — спросил Шон, понизив голос почти до шепота.
— Что? — Я инстинктивно тоже перешла на шепот.
— Последние пять минут нас кто-то подслушивает, — так же тихо сообщил Шон. — Он в двадцати метрах от нас. На восьми часах. Не оборачивайся.
Я с трудом сдержалась, продолжая коситься в ту сторону. На восьми часах? Это означает чуть левее, не так ли?
— А это, моя дорогая, был знаменитый закат Лайма, — уже громко прокомментировал Норт. — Впечатляет?
— Красота, — буркнула я.
После захода солнца быстро потемнело, я чувствовала себя ужасно неуютно на виду у того, кого заметил Норт. Я уже ничего не слышала. Разве я могла предположить, что нас будут подслушивать?! Вдалеке от поселка я чувствовала себя в безопасности. Неужели кто-то следит за мной? Нельзя исключать и такую возможность, верно?
Шон встал.
— Сейчас, полагаю, самое время налить тебе рюмочку и показать свою коллекцию, — заявил он также неестественно громко.
В любом другом случае подобное предложение заставило бы меня, как страуса, зарыться головой в песок. Но Шон даже не смотрел на меня. Он разглядывал густые заросли ясеня в том месте, которое он назвал «восемь часов». Не сговариваясь, мы двинулись назад по тропинке, и, когда проходили мимо этого места, я определенно заметила какое-то движение в кустах. Как будто удалялся кто-то, одетый в черное.
— Жди здесь, — велел Шон и бросился к тому месту, где кто-то шевелился, как ему показалось.
— Стой, приятель! — крикнул он, приблизившись к зарослям. — Там неприметный обрыв. Не двигайся!
Он обежал кусты и скрылся из виду, оставив меня одну на тропинке. Температура резко снизилась, поднялся ветер. Куртку я не взяла. Ждала, когда появится Шон. А вдруг не появится? Но через пару минут он вернулся. Я видела, как он быстро пробирается сквозь кустарник.
— Извини, — пробормотал он, подходя ко мне. — Ложная тревога.
— Никого? — спросила я.
— Ботаник-любитель, — ответил он. — Пожилой американец. Искал зеленокрылые орхидеи. Похоже, я его напугал.
— Ты меня напугал!
— Извини, извини. Просто, когда я работаю — а это большая часть моей жизни, — вынужден всецело полагаться на инстинкты. Иногда они меня подводят.
Он выглядел таким смущенным, что я невольно его пожалела.
— Видимо, вы слишком много времени проводите в джунглях.
— Возможно, — согласился он. — Ну что, пойдем выпьем?
Я отклонила, уже не столь резко, второе приглашение Шона зайти в дом, но уже по дороге домой впервые за последние несколько дней почувствовала некоторое успокоение. Что-то, присущее Андерклиффу или мужчине, живущему там, прогнало мои тревоги. Я безмерно устала и была уверена, что сегодня посплю. Хватит с меня неприятных сюрпризов.
На дорогах было спокойно, поэтому я быстро добралась до поворота к нашему поселку. Когда я притормозила и включила сигнал поворота, в зеркале заднего вида заметила автомобиль. Маленькую серебристую машинку. Я повернула и сразу начала спускаться по холму — эта дорога вела к моему дому. Машина последовала за мной. Я больше не видела ее, хотя несколько раз и притормаживала, но видела свет ее фар. Я свернула на Бурн-лейн, остановилась, погасила фары и стала ждать. Я прождала пять, может быть десять минут, но машина не появилась. Другой дороги здесь не было, однако мимо меня машина не проезжала. Наконец я сдалась и поехала домой. Однако меня не покидала мысль: неужели инстинкты Шона не подвели его?
 
Выйдя из машины, я увидела, что входная дверь выглядит не так, как всегда. Над почтовым ящиком была прибита мертвая гадюка, и кто-то белой краской оставил мне послание, в котором явно присутствовало рациональное зерно.
«Уродливая корова» — гласила надпись.
  
27
 
Поэтому вместо того, чтобы насладиться горячим душем и упасть на кровать, мне пришлось искать банку с уайт-спиритом и отчищать входную дверь. Тот, кто нанес мне сегодня вечером визит, ушел совсем недавно — краска была совсем свежая.
Змея была прибита к двери обычным гвоздем. Она была дохлая, и я надеялась, что умерла она до того, как семь сантиметров железа пронзили ее тело. И змея, и гвоздь отправились в мусорную корзину. Об этом происшествии я не собиралась сообщать в полицию. Даже если они уже не считают меня жаждущей внимания бездельницей, что-то не хотелось мне рассказывать молодому констеблю, какие именно слова неизвестный написал на моей входной двери.
Как и большинство женщин, я плачу, когда злюсь. Пока я оттирала надпись с дубовой, окрашенной в голубой цвет двери, меня просто распирало от злости. А не так давно я чувствовала себя здесь в безопасности! Укрытой от посторонних глаз, от надоедливых взглядов, от назойливой доброты и снисходительных попыток завести дружеские отношения. Но события последних дней ясно дали мне понять: здесь я совершенно не защищена. И не важно, как низко опускаю я голову, насколько умело прячу от окружающих свое лицо, — всегда найдутся люди, считающие, что могут судить меня по тому, как я выгляжу.
— Не самое подходящее время для генеральной уборки.
Я так растерялась, как будто меня застали за актом вандализма. Я подпрыгнула и обернулась, потом бросила взгляд на дверь. На ней еще остались следы белой краски, но слов прочесть уже было нельзя.
— Вот уж не думала, что человек, занимающий такой пост, работает в ночную смену. — Это было первое, что пришло мне в голову, и слова прозвучали гораздо резче, чем мне хотелось.
Я заметила, что Мэт не сводит глаз с входной двери и вот-вот задаст мне вопрос, почему я счищаю с двери краску в начале двенадцатого ночи. По правде говоря, я не хотела, чтобы он спросил.
— Прошу прощения, не понял.
Он был не один. У его ног сидел молодой коккер-спаниель с умильной мордочкой и черной, густой, блестящей шерстью. Мэт шагнул вперед и коснулся пальцем белой полоски, от которой я не успела избавиться. Еще две минуты, и от краски не осталось бы и следа.
— Не спится? — вновь взялась я за свое. — Мы встречаемся исключительно по ночам.
— Я заходил к Клайву Вентри пропустить рюмочку. Да и Молли любит лунный свет. Я только свернул в переулок и сразу увидел, что ты яростно трешь дверь. Что здесь произошло?
— Ничего. — Я вытерла остатки краски и подняла с пола банку с растворителем.
Я вошла в дом, оставив Мэта с Молли у порога. Поспешила в кухню, выбросила тряпку и вымыла руки. Я почувствовала, как что-то мягкое уткнулось мне в икру, опустила глаза и увидела, что Молли тычется носом в мою ногу. Значит, и ее хозяин тоже вошел в дом. Я обернулась.
— Оттуда мой дом не видно, — сказала я.
— Совята нашлись?
— Откуда ты знаешь?
— Я приказал, чтобы мне докладывали обо всех происшествиях в поселке. Нашлись?
Я подошла к клетке, которая все еще стояла на стойке, и сделала вид, что заглядываю внутрь.
— Нет, — ответила я. — Не нашлись.
Он повернулся и подошел к двери черного хода — осмотреть задвижки, которые я прибила.
— Минувшей ночью ты закрывала двери на задвижки? — спросил он.