БСФ. Том 25. Антология

— Почему? Вы ведь, наверно, тщательно изучили мои ответы в карточке?
— Так, что даже помню их наизусть.
— Я ничего не сочинял.
— Нет, я не в том смысле… Нельзя отвечать на вопросы, как это делают в экзаменационной работе.
— В экзаменационной работе? — Стряхивая пепел, упавший на колени, мужчина озадаченно покачал головой. — Да, действительно интересное сравнение, будто вы школьная учительница. Но вы правы, что есть, то есть. Вы ожидали большего, чем от примитивной экзаменационной работы, вот я и провалился. Видите ли, я простой служащий фирмы и во мне нет ни капли сверх того, что я написал в карточке, хоть десять лет ищи.
— И вы считаете, что по карточке вы сможете определить все? Значит, по моей карточке…
— Могу, конечно. Я вам скажу вот что. Результаты оказались именно такими, на какие я рассчитывал, прибегая к картотеке.
Женщина быстро опускает глаза и прикусывает нижнюю губу. В ее тоне появляется нерешительность, которую она не в силах скрыть.
— А вам не кажется, что вы сделали слишком поспешный вывод? Чтобы человек сам написал о себе в карточке всю правду — в это трудно поверить.
— Во всяком случае, мне ясно одно — вы именно тот человек, который мне нужен…
— Ну и…
— Человек, который мне нужен. Что же еще?
Женщина, сжав губы, подавляет вздох и, откинувшись на спинку стула, смыкает колени. Изменение положения смягчило ее несколько угловатую фигуру.
— Все это потому, что вы человек совсем неприспособленный… И не особенно прозорливый. Правда? Я прекрасно поняла, что вы очень чистый, наивный человек. Вот почему, основываясь только на этом…
— Чепуха. — Мужчина подносит огонь к сигарете, зажатой в зубах женщины.
— Вам известно, какую работу в фирме я выполняю?
— Если верить заполненной вами карточке, исследуете косметические товары.
— Исследую фальшь.
Женщина первый раз от души рассмеялась. Курила она весьма умело.
— Я не могу не питать доверия к человеку, прививающему мне чувство юмора!
Мужчина чуть склоняет голову набок, тушит сигарету и вопросительно смотрит на женщину.
— Вы знаете, что такое косметические товары? Для тех, кто работает в отделе рекламы, это, возможно, предметы, придающие женской коже красоту. Для нас же, работников технического отдела, — все иначе. Для нас косметические товары — это жиры и полимеры, которые не вызывают явных побочных явлений и могут дешево выпускаться в большом количестве.
— Вы говорите ужасные вещи.
— Вам так кажется?
— Может быть, вы и правы, но все же… — Женщина выливает в дымящуюся пепельницу несколько ложек растаявшего мороженого. — Ваши слова оставляют какое-то неприятное чувство, это безусловно.
— Меня же все это не особенно волнует. Я старательно занимаюсь исследованиями, не испытывая ни малейших угрызений совести. Потому-то я и не высказываю никакого недовольства по поводу смога. Вы говорите, я наивен… Я хочу, чтобы с самого начала между нами не было никакой недоговоренности. Да, я человек, знающий, что такое фальшь, человек, погрязший в этой фальши.
— Слишком нервный вы…
— Это я — то нервный, я, убийца?
— Убийца?
— Восемнадцать человек — это я точно помню. И меня ни разу не мучили по ночам кошмары.
Женщина прикуривает, глубоко затягивается, чуть задерживает дыхание и медленно выпускает дым в потолок.
— Значит, предложение мне делает одно из тех чудовищ, о которых пишут в еженедельниках?
— Может быть, вас это огорчит, но чудовище — самый обыкновенный бывший солдат.
— А-а, так это вы о воине…
— Вы считаете, что, если убивают на войне, это вполне естественно?
— На войне речь может идти лишь о законной обороне.
— Только в мирное время существует такое понятие, как превышение предела необходимой обороны, то есть любую оборону обязательно снабжают, так сказать, предохранительным клапаном. А на войне нападение — лучший вид обороны. То есть война — узаконенное превышение предела необходимой обороны.
— Я вовсе не намерена оправдывать войну.
— Почему? А вот я, например, не собираюсь выступать против войны. Хоть я и говорю: убийца, убийца, а ведь речь-то идет о сущем пустяке — всего каких-то восемнадцать человек. К счастью или несчастью, я был простым солдатом, да и стрелял плохо. Ну ладно, поглядите-ка в окно. В этой толпе прохожих полно летчиков, артиллеристов, которые действовали в прошлом весьма успешно. А если не они сами, то их братья или дети. У кого же из этих людей повернется язык осуждать меня?
 
— Ни у кого, естественно. Да и не должны осуждать.
— По той же причине и я не осуждаю.
— Кажется, я понимаю. Вернее, начинаю понимать, почему вы так долго оставались одиноким.
— Я бы предпочел, чтобы вы поняли, почему я собираюсь расстаться с одинокой жизнью.
— Мне очень хочется понять, но…
— Я же говорю, что вы человек, который мне нужен.
— Я не настолько самоуверенна.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Мы с вами люди неприспособленные. Я прекрасно поняла, что вы легкоранимый, мягкий человек… И все-таки, почему я вам необходима — не объясните ли вы мне конкретнее и яснее. Вы согласны? Мы ведь встретились с вами, будучи людьми уже сформировавшимися…
— Вы правы. Можно объяснить вполне конкретно. Если бы мое решение было продиктовано минутным порывом, разве стал бы я прибегать к картотеке брачной конторы? Нет, мое решение вполне конкретно. Оно так же конкретно, как вот этот стол или эта пепельница.
— Благодарю, вы очень любезны… Но у меня угловатый подбородок — как у мужчины, некрасивые уши, а губы злые…
— Но зато вы прекрасно разбираетесь в воспитании детей. Это, как я увидел, ваше призвание.
— Вы действительно похожи на большого ребенка. — Женщина весело смеется. По ее виду не скажешь, что она недовольна разговором, напоминающим блуждание в лабиринте. — Но между ребенком и взрослым, похожим на ребенка, — большая разница.
— Я говорю именно о детях. Разве вы лишены чувства долга перед детьми, которых надо спасти, вырвать ил этого мира, превращающегося под тяжестью смога в нефтеносное поле?
Женщина сползла вниз, еще выше подняла сведенные вместе колени — поза несколько вызывающая.
— По-моему, у вас все задатки стать верующим. Я же в бога не верю и поэтому считаю, что детей, даже нежно любимых, нужно растить в естественных условиях. Да и педагогика отрицает воспитание в стерильной среде. Во всяком случае, поскольку речь идет о замужестве, я должна в первую очередь подумать о себе.
— Вы хотите сказать, что вас не волнует, если наши дети окажутся в самом очаге эпидемии, охватившей людей?
— Наши дети?
— Разумеется, именно наши дети. Я не такой альтруист, чтобы делать вам предложение ради желания усыновить чужих детей.
— Раньте времени говорить об этом как-то странно.
Женщина чуть проглатывает конец фразы, что, правда, очень женственно. Может быть, так выражается ее смущение. Мужчина сразу же улавливает это и говорит решительно, хотя в тоне его проскальзывают нотки растерянности:
— Вы ошибаетесь. Я говорю о своих, уже существующих детях.
Лицо женщины сереет.
— Странно. Я внимательно прочла вашу карточку, в ней написано, что у вас нет детей.
— А-а, в карточке… — Мужчина облизывает губы и смотрит в пустую чашку. — Да, в карточке действительно…
— Вы написали неправду?
— Никакой особой неправды там нет.
— Вот как? Написать неправду, которая моментально обнаружится…
— Как бы это лучше сказать?… Речь идет не о таких детях. Не о таких, о которых следует писать в карточке…
— Тайный ребенок?
— Пожалуй, в некотором смысле…
— Наверно, внебрачный ребенок, которого вы пока не признали?
— Я же вам говорю, речь идет совсем не о таких детях, которых признают или не признают.
— Ничего не понимаю.
— В обычном смысле они на свете не живут и включить их в жизнь тоже невозможно…
Женщина, продолжая пристально смотреть на мужчину, чуть склоняет голову набок, лукаво улыбается, обнажая зубы, и кивает головой, будто своим мыслям: