Гнев Севера (СИ)

— Это пока, — проворчал Идвиг.
— Вряд ли Элла сделает тебя таном, — заметил Озрик. — Ты ему никто, Николас.
Можно подумать, тебе я — кто.
— Королю франков Карлу я тоже был никто, — заметил я. — Но я был его беллаторе.
— Это кто? — подал голос один из керлов. Надо же, а я думал — они немые.
— Это примерно как Теобальд при вашем Элле.
— Элла не наш! — фыркнул Идвиг.
— Если тебе было хорошо у франков, почему ты здесь? — вежливым тоном поинтересовался Озрик.
— Это долгая история, — отмахнулся я.
— Эля нам хватит.
Нет, этот Озрик мне определенно нравится. Прямо в корень глядит… Когда речь идет о пиве.
Ну, раз так…
И я предложил сыну местного ярла версию той лапши, которой недавно украсил уши Теобальда. И обкатал на других англичанах, заодно узнав, что именно им особенно нравится. Этакую приключенческую биографию сэра Николаса из Эоханахта Мунстерского, изобилующую деталями, которые однозначно показали бы любому бывавшему во Франции, что я тоже там был и вращался в весьма высоких кругах.
Вряд ли кто-то из них бывал во Франции, но по глазам вижу: поверили. Простые бойцы не бродят по миру в таких кольчугах, как моя. И с таким оружием.
— Ты хороший рассказчик, Николас, — сообщил Озрик.
Ну-ну. Это ты еще моего скальда не слышал. Сагу о Волке и Медведе. Я невольно поморщился.
— Хороший рассказчик и достойный человек. Человек, достойный большего, чем может предложить тебе Элла.
— А что можешь предложить мне ты? — напрямик спросил я.
— А чего ты желаешь?
«Я желаю, чтобы Рагнар Лотброк отправился со мной в Данию», — подумал я. А вслух сказал:
— Я люблю сражаться. И люблю, когда мою храбрость ценят по достоинству. Ты сказал: я могу стать таном, если стану твоим человеком?
— Не сразу, — покачал головой Озрик. — Я верю, что ты доблестный воин и благородный человек. Мы верим, — он показал на Идвига. Паренек скривился, но все же кивнул. — Мы видим. Но другие тоже должны увидеть.
— Другие? Кто? — уточнил я.
— Мой отец… И король Осберт.
На этот раз я не стал говорить, что Осберт более не король.
— Я тебя услышал, друг мой Озрик.
Надо же. Даже уголок рта не дрогнул, когда я назвал его другом. То есть в данном случае — равным. Потому что какие мы с ним друзья.
— Я рад. Угощайся, Ник. И поведай нам еще что-нибудь о Франкии.
— Расскажи, какие там женщины! — вмешался Идвиг.
Женщины? Это запросто…
  
Глава 11 Аудиенция у архиепископа
 
Вулфер Йорвикский. Еще не старый, но уже обрюзгший и обзаведшийся приличным брюшком. Если содрать с него всю эту парчу, золото и ритуальные побрякушки, он вряд ли кого-то впечатлит. Но в них он — Власть. Высшая власть. Поскольку на этой земле представляет не кого-нибудь, а Бога. Захочет — и лишит население всех посмертных благ. Да и не только посмертных. Бедные нортумбрийцы даже сочетаться браком не смогут, если священник не проведет соответствующий обряд. Да и король не сможет стать королем, если высокопреосвященство не смажет кандидата елеем.
Потому не удивительно, что сказанное архиепископом Йорвикским — обязательно к исполнению. Всеми. В том числе и королем. Потому что Вулфер — глас Божий на этом куске суши. И архиепископ точно знает, чего хочет Бог. А хочет Всевышний, по его словам, только одного: смерти язычников.
Именно этому и посвящена воскресная проповедь в Йорвикском соборе.
Всех выживших норманнов должно предать смерти. Причем смерти мучительной, ибо страдание здесь на земле, возможно, очистит их погрязшие в грехе души. Они смердят серой и тленом так сильно, что его высокопреосвященство Вулфер ощущает этот тошнотворный запах уже на дистанции ста шагов. И вынужден с отвращением взирать, как черви копошатся в прогнивших языческих душах.
Впору ему посочувствовать, потому что ежели так, то и от моей души высокопреосвященство тоже должно воротить неслабо… А вот почему-то не воротит.
Даже сейчас, после проповеди. Более того, его преосвященство удостоил меня личной аудиенции, во время которой блевать даже не собирался, а взирал вполне благосклонно, словно я и впрямь был тем, за кого себя выдаю: благочестивым воином-христианином, карой проклятых язычников и основой церковного благосостояния.
 
Я воин-христианин. Благочестивый. Следовательно — палач язычников и потенциальный источник благосостояния.
А еще обо мне хорошо отозвался аббат Годвин, внесший в церковный общак часть норманнских пожертвований. К счастью, он понятия не имел, что сделаны они проклятыми норманнами практически добровольно.
Надо полагать, именно поэтому высокопреосвященство выделил меня среди прочих вояк короля и удостоил отдельной беседы, полной намеков и двусмысленных улыбок.
В ответ я тоже кое о чем намекнул. Причем довольно прозрачно. Мол, все добытое в честном бою бескорыстно отдал матери-церкви, а королевского жалованья все нет и нет. Скоро даже покушать не на что будет.
«Так уж и не на что?» — проворковал его высокопреосвященство, буквально раздевая меня взглядом и представляя, как моя одежда и оружие перемещаются в архиепископские сундуки.
Увы. Только и осталось, что оружие. А без него же никак? Как я без него буду язычников изничтожать?
Вот если бы церковь одарила меня парой серебряных монет за мой неустанный труд на кровавой ниве…
Архиепископ удивился. И возмутился. Как мне такое вообще в голову пришло? Все церковное серебро — исключительно для церковных нужд. А нужды эти — ого-го! Как-никак за такую прорву грешного народа молиться приходится.
Вот как? А что, если я знаю, как это серебро добыть?
Ух ты, как возбудился!
Так просто же. Я, как человек опытный и немало повидавший, абсолютно уверен, что за пленных норманнов их языческие родичи могут неплохо отстегнуть. И зачем в этом случае убивать пленников, бесполезно расходуя ценный ресурс?
Собственно, ради этого я и добивался встречи с сановным прелатом. Воззвать к его алчности.
Не вышло.
Вулфер выдал мне отеческое разъяснение: убытков от северных дикарей куда больше, чем можно слупить за них серебра. Это — прямым текстом.
А непрямым: пленники принадлежат королю. А король, к сожалению, передать их церкви категорически отказался. А посему — смерть язычникам!
Очень хотелось рассказать Вулферу, какие убытки постигнут церковь, когда в город придут разгневанные Рагнарсоны. Что не будет тогда ни доходов, ни архиепископства, ни самого иерарха.
Не рискнул. Не положено мне такое знать. Я ж с норманнами общался только посредством оружия.
Так что я почтительно поблагодарил архиепископа йорвикского за науку, пообещал непременно поделиться нажитым, когда оно наживется, и, благословленный, покинул храм.
А по выходе был пойман моим прямым начальством.
Теобальд. Дошло до него, что я общался с Озриком. И о чем это, интересно?
— Понравилось ему, как я с оружием управляюсь, — простодушно сообщил я. — К себе звал. Танство сулил.
Ну а что? Клятвы молчать с меня не брали.
— А ты что же? — осведомился Теобальд.
— Сказал, что Элла — король сильный и справедливый. Наверняка тоже оценит меня по достоинству, когда увидит в бою.
— Он уже видел, — сообщил Теобальд. — Ты управился с тремя не худшими воинами, хотя никого не убил.
— Я не хотел их убивать, — скромно потупясь, признался я. — Я подумал: негоже убивать людей моего короля. Я же не знал, что они — не его.
— А знал бы — убил? — напрямик спросил Теобальд.
Я покачал головой:
— Молодости свойственна наглость и глупость. А Озрик… Мне понравилось с ним сражаться. Он — интересный противник. Да и убивать — грех. Другое дело, если за веру или за короля. Тогда — с большим удовольствием.
— И в чем разница? — поинтересовался мой нынешний командир.
— Это очевидно, — я пожал плечами. — Когда я убиваю за короля, это уже не мой грех. А когда мне велят убивать они, — я кивнул в сторону собора, — тем более.