Хождение по трупам

И я просто на всякий случай подъехал к тому месту, где все вчера произошло — знаешь, есть такая теория, что убийцу тянет вернуться на место преступления, но в таком случае я бы должен был заезжать в достаточно большое количество мест, мне бы только и оставалось, что целыми днями колесить по городу — и увидел “Чероки” у клуба, и человека в нем на водительском сиденье. Ну и стал ждать, и вышел наконец тот, который главный, и они поехали, и я — за ними. Я ведь за ними ни разу не следил, когда был на “Мустанге”, — поэтому не опасался ничего, но такой ярко-красный цвет мог им примелькаться за время дороги. И в общем, мы ехали так, и в итоге они приезжают в совсем другой мотель, ставят машину и заходят в номер. Я проехал чуть дальше, а сам вернулся пешком, зашел в ресторанчик при мотеле, сел у окна, чтобы видна была их дверь — часа два сидел, но так никто и не вышел. Нам повезло — иначе пришлось бы их искать…
— И что теперь, Рэй?
— Давай съездим в одно место — на моей машине, хочу тебе кое-что показать…
И я не спрашивала ни о чем, зная о его любви к секретности, и, еще когда выходили из дома, рассказала ему про звонок Бейли.
— И когда улетаешь? — спросил он изменившимся голосом, и я сразу поняла все.
— Разве мы не вместе летим, мистер Мэттьюз? Разве не вы согласились в течение года быть моим телохранителем в Европе?
Рэй расцвел — мне, еще когда он задал вопрос, ясно стало, что он боится, что теперь, когда все решилось благополучно с ФБР, когда мне не нужна его помощь в нелегальном выезде из страны, не нужны поддельные документы, я могу счесть, что и он мне не нужен больше и могу уехать одна. И, в общем, мыслил он верно — действительно, для меня значимость его теперь кончалась сразу после расправы с Ленчиком. Уехать я могла без проблем, открыто, не сбегая, а насчет предложения побыть год моим телохранителем в Европе — так я его тогда сделала просто так, чтобы предложение мое звучало в целом как можно заманчивее.
К тому же я знала уже, что он в меня влюбился, и, судя по опрометчивому, дай бог, под воздействием момента высказанному предложению на мне жениться, чувства у него были серьезными — то есть абсолютно мне не нужные. Но после того что он сделал, оставить его здесь я не могла — хотя мне не был нужен рядом влюбленный в меня мужчина, которым я восхищалась, конечно, но которого не любила — у нас был просто такой короткий военно-полевой роман на время боевых действий, — да и одной бы мне было потом проще.
Точно сказала — военно-полевой роман. И когда война заканчивается, герой-освободитель не вписывается в мирную жизнь, кажется в ней иным, не таким, как на поле боя, лоховатым, некрасивым, дурацким. Начинает раздражать тем, что в повседневном бытии он совсем другой, и тем, что в гражданской одежде выглядит нелепо. Вспомнился рассказ Ирвина Шоу — того самого, который написал “Богач, бедняк” и много всего другого, — про то, как американка на австрийском курорте заводит роман с инструктором по горным лыжам, и он ей кажется верхом совершенства, он так фантастично смотрится на лыжах, так легко покоряет крутые склоны, так красив, и сексуален, и уверен в себе. И она, уезжая, со слезами оставляет ему свой телефон и адрес — и полгода спустя, снимая трубку, слышит, что ее герой завтра будет в Штатах. И она счастлива, хотя немного позабыла и про него, и про их отношения — и в аэропорту видит плохо одетого, неотесанного деревенского парня с обветренным лицом и жуткими манерами, и убегает, пока он ее не заметил.
Я другая, конечно, — я давно уже не наивна, знаю себе и людям цену и вижу, кто есть кто. Но тем не менее отчетливо увидела, что его беспокойство оправданно — что мне он и вправду уже не нужен. И тем не менее сказала себе, что телохранитель в Европе может пригодиться — не дай бог, тюменцы все же в курсе того, что происходит здесь, и узнают потом, что я уехала, и продолжат меня искать, все же сумму-то хотят вернуть немалую — и этой вот напускной практичностью прикрыла не слишком свойственные мне чувство благодарности, признательности, восхищения другим человеком.
 
— Так что мы летим вместе, мистер Мэттьюз — если я, конечно, уже не успела надоесть вам так, что не то что год, а даже месяц в моем обществе представляется вам адом, — добавила я с напускным и видимым кокетством. И чуть напряглась, когда он среагировал неадекватно — притормозил, выехав за ворота, посмотрел на меня пристально и серьезно, протянул руку, и погладил нежно по волосам, и помотал головой, по-прежнему глядя мне в глаза, явно желая, чтобы я прочитала в его взгляде как он относится ко мне.
— Поехали, Рэй, — сказала я, показывая ему на появившееся сзади на пустынной улице такси — оно еще далеко было от нас, но черт его знает, кто в нем сидел и куда ехал, и мы стартовали быстро, и я еще поблагодарила это такси за то, что позволило мне прервать затянувшуюся паузу, за которой последовали бы наверняка слишком откровенные, совсем не нужные мне сейчас его слова. И заявила вдогонку, что мы слишком рано начали говорить о завтрашнем дне, потому что нам предстоит сегодня одно очень и очень важное дело — на что он заметил несколько легкомысленно, что то дело, которое нам осталось сделать, бесспорно важное, но настолько легко осуществимое, что беспокоиться об этом даже не стоит. И у меня совсем хорошо стало на душе, и я сама начала говорить о том, что уехать, в принципе, можно было бы уже послезавтра — финансовые вопросы я давно утрясла, дом продам через банк, мне не к спеху, из вещей возьму с собой минимум.
И мы стали обсуждать, как лучше поступить: сначала уехать в Канаду и оттуда уже улететь в Европу, потому что виза у меня уже была, я об этом позаботилась заранее, равно как и Рэй, вообще никогда не выезжавший из Штатов, — или направиться в Мексику и улететь оттуда. И о прочих мелочах разговаривали — куда лучше вылететь сначала, во Францию или в Германию, и имеет ли смысл обосноваться в Лондоне, если можно поселиться там, где потише. Говорила в основном я — это был уже мой план, и он не встревал и только слушал, чувствуя, кажется, что здесь мы меняемся ролями, что после того, как закончится конфликт с Ленчиком, лидерство всегда будет принадлежать мне, потому что как бы он, Рэй, ни был крут, мы с ним не воевать собираемся, и потому его крутость меня не беспокоит.
— Как скажете, босс, — повторил он несколько раз с неопределенной улыбкой, такой неуверенной, словно сейчас уже думал о том, как будут складываться наши отношения потом, в Европе. И я никак не реагировала на эти реплики — потому что сама не знала, как все будет. Знала только, что я счастлива сейчас благодаря ему и буду еще больше счастлива, когда закончится сегодняшний день, и буду еще больше счастлива, когда наконец окажусь за пределами Штатов — потому что, несмотря на услугу, оказанную мне Бейли, валить отсюда надо как можно быстрее.
Ведь когда найдут Виктора — вряд ли Рэй собирается сжигать трупы или топить их в океане, — то выяснят, что он был помощником Яши, и все начнется заново, и меня опять начнут дергать как свидетеля, пусть даже для полуофициальных бесед с другом Джеком. Им, естественно, покажется странным, что столько русских погибло за последние два месяца в Лос-Анджелесе — словно они специально прилетали из Нью-Йорка на рандеву со смертью, — да еще и смерть Виктора тут, а так как я тоже русская, меня в покое точно не оставят. Так что лучше мне уехать — взяв с собой Рэя, чтобы никто при этом не узнал, что мы вместе улетели одним самолетом или уехали на одной машине. И потому послезавтрашний день, восемнадцатое марта, представлялся мне идеальным сроком…
…И тут я вернулась в реальность, потому что тот, кто был спереди и всовывал член в мой ротик, кончил вдруг, прямо в горло, и я закашлялась, на мгновение выпадая из воспоминаний, но не слышала ни одобрительных реплик, ни идиотского смеха, не чувствуя того, кто сзади, не видя пристраивающегося передо мной Ленчика, произносящего на потеху публике:
— Если что, все зубы выбью, по одному.