Песнь мятежной любви (СИ)

Похожая ситуация уже случалась. Мама однажды зимой неудачно упала и сломала руку. Я повезла её в травмпункт, и мы прошли все инстанции от рентгенолога до хирурга. И вот тот, с позволения сказать, чудила, начал о-о-очень медленно расспрашивать, как всё произошло, ругать за неосторожность, смотреть снимок, наставительно цокать. И выбесил меня окончательно. Я наговорила ему всякого, в духе, что таким как он плевать на пациентов. Он обиделся, а мама потом минут пятнадцать извинялась. Виноватой себя я не чувствовала — у человека нервы и травма, а он рассусоливал. Я села в коридоре и молча ждала, пока врач накладывал гипс. А мог ведь отказать, как-никак выходной, вечер…
— Ненавижу таких людей. Что он о себе возомнил? — я высвободилась и сложила руки на груди.
— Он — ничего, а вот ты… — мама осеклась, заметив Родиона, и вгляделась в лицо возвышающегося над нами парня. — Ой, я думала это Влад! Оказывается, я твоего друга не знаю, — она повернулась ко мне за объяснениями.
Меня покоробило слово «друг», но сморщиться я не успела, потому что мой спутник вежливо заговорил:
— Здравствуйте, я Родион. Мы с Майей были на репетиции, когда вы позвонили.
— Да, мам, это он меня подвёз. Иначе я так быстро не добралась бы, — пояснила я.
Мама благодарно кивнула.
— Как ваш супруг? Ему стало лучше? — спросил Родион.
— Нет. И не станет, пока им занимается этот индюк, — выстрелила я порцией яда.
— Майя, хватит! И без тебя тошно! Сядь на диван или водички попей.
— Я не хочу пить, хочу видеть папу! — прозвучало в духе капризного ребёнка, но мне было плевать.
— К нему не пускают, он в тяжёлом состоянии. Что ты с моими нервами играешь! — повысила голос мама. — И как ты с ней ладишь, Родион?
Я зыркнула на него, но парень не ответил на риторический вопрос. И лоху ясно, что никак не ладил и никогда не поладит. Потому что я невыносима. Чем раньше он это поймёт и отступится, тем больше нервов сохранит, зажив спокойно. Без меня.
В груди заныло и зазвенело, как пилой по рёбрам. Я хмыкнула и отошла. Родион проводил меня сочувствующим взглядом. Жалеть меня? Хренушки! Сама справлюсь со стрессом. Но маму я всё же зря провоцировала. Ей и так тяжело, а я только усугубила. Не умела я людей успокаивать, только из себя выводить. Пусть вон Родион её утешает, у него хорошо получается. Мама как раз нашла свободные уши, чтобы рассказать про инцидент. Это её способ выплеснуть эмоции, успокоиться — говорить, говорить.
Я подошла к кулеру, набрала стаканчик и залпом опустошила его, но от волнения пролила на подбородок и футболку. Супер! Покрутилась возле стендов, но не выдержала и рванула в интенсивку, откуда меня вежливо, но настойчиво попросили медсёстры. Я не находила себе места, едва приземлялась на диван, как снова вскакивала, а потом опять садилась. Я ненавидела ждать — это самое томительное! Возможно, папе там с каждой секундой становилось хуже…
Раздражало всё: флегматичный персонал, безропотные ожидающие, поглощающая тишина коридоров, падающая на город темнота, Родион, разговаривающий с мамой.
Он поймал мой дикий взгляд, потом что-то сказал ей и пошёл на выход.
Есть люди-энергетические вампиры — премерзкие существа, которые одним своим присутствием портили настроение, отравляли воздух в помещении, городе, на планете. Но были те, кто страшнее. Такие, от чьих взглядов и улыбок хотелось жить, слать на фиг хандру, а от одной фразы появлялась надежда на лучшее.
И это страшно в моменты, когда уже смирился, что живой труп. Казалось, должно быть наоборот — облегчение, радость, крылья, радуга и единороги. У обычных людей — да, но я давно выяснила, что не совсем нормальная. Вернее, совсем не нормальная. Я не хотела, чтобы меня спасали. Пессимизм и самоуничижение — мои верные спутники. Они приклеились ко мне с выпускного и преследовали всю сознательную жизнь. От подбадривающих вещей я впадала в тоску, апатию или — как сейчас — в ярость.
— Куда его черти понесли? — спросила я, когда мама подошла и села рядом.
— Курить. Скоро вернётся, — она пригладила волосы.
 
— Да мне вообще плевать! Пусть хоть лёгкие себе прожжёт, — проворчала я, сжимая кулаки. — Терпеть его не могу!
— За что ты так со своим другом? — удивилась мама.
— Не друг он мне, хватит это повторять! — вскрикнула я так, что на меня обернулись.
— Чего орёшь? Сейчас как тресну. Да, ты расстроена, но веди себя прилично, больница — общественное место. Тут люди работают, а ты как с цепи сорвалась. Нельзя так! И зря мальчика ругаешь, он приятный. Не обратит на тебя внимания, если будешь себя так вести. Или вы уже встречаетесь? — сощурилась она на меня.
— Никогда в жизни! — взорвалась я. Надеюсь, Родион уже вышел на улицу, и мой вопль его не догнал. — Ты права: я как с цепи сорвалась, потому что нет во мне ничего человеческого! Не поднимай больше эту тему. Лучше об отце думай. Или что, не получилось развестись, так решила его в могилу свести?
Мама побледнела и от шока не нашла слов, а я, воспользовавшись её заминкой, вскочила.
— Пойду, пройдусь, — бросила я и утопала по коридору.
Больнее всего мы раним самых близких. Вот маме и досталось от моего острого языка. Я отвратительна, сама себя бесила. Но оправдание «она сама виновата, довела» почему-то не работало. Меня затрясло с остервенелой силой, только уже не от злости, а от стыда. Гнев схлынул, как море от берега, но как вода оставляла песок мокрым, так и раздражение меня не покинуло. Вот до чего я себя довела, отталкивая тех немногих, кто меня любил. Но разве такую тварь, как я, вообще можно любить? Только люто ненавидеть.
Почувствовав, как подступили слёзы, я ушла в дальнюю часть больницы. Холодные склизкие пальцы жгучей тоски сжали горло и потянули меня в болото, чтобы я захлебнулась и умерла. Хорошо, что я здесь одна. Можно расслабиться, перевести дух.
Я плюхнулась на белые пластиковые сидения, сложила руки на коленях, и только сейчас заметила, как дрожали пальцы, а внутри всё колыхалось, точно желе, проглоченное многострадальным котом Томом из дурацкого мультфильма. Но я сама сейчас была готова забиться, как эпилептик в припадке.
Я достала наушники, размотала их и вставила в уши. Гулкие басы и рёв гитар омыли мозг с обеих сторон, но вместо того, чтобы успокоиться, я начала раздражаться. Не дослушав песню, я вынула наушники и пульнула их обратно в сумку.
Слёзы нахлынули водопадом, мощной волной, которую ни остановить, ни сдержать. Я оказалась в самом сердце воронки, и водные толщи разорвали меня на куски. Я опустила голову, стараясь реветь как можно тише — больничные стены до невозможности гулкие. Виски заныли, и я сжала их пальцами.
Надо успокоиться, остановить этот водопад, не поддаваться слабости. Иначе буду реветь час, день, вечность. Я шмыгнула сопливым носом и вытерла лицо, но оно снова промокло. Ладони испачкались чёрным. Да, Майя, ты красавица, в зеркало можешь не смотреть. Я уже захлёбывалась слезами и, чтобы не дойти до истерики, резко остановилась и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь выровнять дыхание. Капли срывались с носа, замутнённые глаза ничего не видели.
Но появившиеся в поле зрения чёрные остроносые ботинки с круглыми металлическими пряжками я заметила. И дыхание взорвалось в горле. Я мотнула головой, пряча за смоляной завесой волос своё зареванное лицо в потёках туши и пурпуре стыда. Как Родион нашёл меня? Зачем вообще искал, когда я хотела спрятаться от всех?
Что теперь делать? Как вернуть себе «лицо»? Встать, вытереть слёзы и гордо прошествовать мимо? Я даже посмотреть на него не смогу. Не то, что притвориться, будто всё хорошо. Я хотела побыть одна, пролить чувства, потому что они уже разъедали меня, а ведь я не кислотостойкий резервуар, а человек со страстями, из плоти и крови! Ещё с какими страстями! Сил не было даже на сарказм.
 
В очередной раз хлюпнув носом, я заревела сильнее. Хотела остановиться, но как человеку на эмоциях справиться со стихией? Она жила во мне — бушующая, неутомимая, яростная. Именно она делала меня такой, какая я есть — шумной, острой, надрывной. Как иначе? Разве стихия может быть спокойной? Это же часть природы, и я — часть природы.