Безопасность непознанных городов (ЛП)

Вэл с упавшим сердцем оглядела разрушения: «О, Рема, мне так жаль».　
Она еще долго окликала девочку, но та как сквозь землю провалилась.
  
26
 
Вскоре Вэл поняла, что в стране мертвецов живые похожи на призраков — точно так же возникают ниоткуда. Местный люд жил в каменных развалюхах, крыши которых не падали только благодаря многочисленным подпоркам и для защиты от дождей были щедро промазаны глиной. По ночам, когда ветер стенал, как банши, тупиковщики жались друг к другу возле центрального костра, макали хлеб в растопленное трехлетнее масло и запивали его вездесущим мятным чаем.　
Иногда речь заходила о близких, оставленных в «другом» мире. Вспоминали супруг, детей, былые работы, города, которые Вэл посещала в своих странствиях, и незнакомые места, где она никогда не бывала. Жаловались на насморк и дождь и на вызванные последним оползни, что порой уносили целые дома. Восхищались дикими весенними цветами и шумно праздновали, когда кто-нибудь возвращался из Города с вином или пивом и разбивал монотонную череду чаепитий.　
А также умирали от недоедания, несчастных случаев и болезней, что все равно косили бы их, пусть и не так быстро, если бы они вообще не посещали Город, но своих собственных мертвецов никогда не подвергали сексуальному надругательству и просто выбрасывали падальщикам.　
Единственной необсуждаемой темой, единственным табу, была причина, которая привела их сюда — близость к самому многочисленному человеческому племени, ужасным и почитаемым мертвым. Большинство тупиковщиков, за редким исключением личностей вроде Яйца и Салли, держали свои отношения с трупами в тайне. Все, что с ними делалось, было глубоко личным. Обитатели горы мало отличались от окрестных племен, растили овец с козами, жили тем, что давала земля — то есть мало соответствовали той дурной славе, которая ходила о них в Городе.
«Как носорог в гостиной, которого никто не замечает», — вспомнились Вэл слова, сказанные одним психоаналитиком об отказе принимать факты еще в те времена, когда она соглашалась смирно лежать на кушетке, не раздвигая ноги.　
Так и мертвецы словно всегда были такими, как попали в горы. Никогда не жили, не имели имен, не заводили детей, не влюблялись, не мечтали, не молились и не плакали в тот последний ужасный миг, когда поняли, что умирают.　
Просто мертвецы, обезличенные незнакомцы для тех, кто их насилует.　
Благодаря привезенному трупу, Вэл обеспечила себе хоть и настороженное, но гостеприимство, однако информации не добыла. Немногие могли с уверенностью сказать, видели кого-то похожего на Маджида или нет. Тупиковщики будто страдали коллективной неспособностью замечать индивидуальность тел, совокупляясь — снова и снова — с некой идеализированной эротической грезой.　
— Если труп попадает к нам в хорошем состоянии, мы его украшаем и проводим церемонию в его честь, Празднование смерти, — сказала Даниэль, девушка-подросток, с которой Яйц и Салли решили познакомить Вэл в день встречи. Теперь Даниэль и Вэл пили мятный чай с финиками в каменной лачуге, которую та делила с Яйцем и Салли.　
Даниэль уверяла, что в прошлой жизни была друидом и перенеслась в Город со своим парнем, бисексуальным поэтом и торговцем наркотиками, почти не вылезавшим из подпольных секс-клубов Сан-Франциско.　
На ней были рваные, потрепанные джинсы с большой квадратной прорехой сзади, через которую виднелся изрядный кусок ягодицы, а также топ с бретелькой через шею, приоткрывавший розовый сосок и часть татуированной ложбинки.　
Даниэль поняла, что ей нравится трахаться с мертвецами, в пятнадцать лет, когда взглянула в открытый гроб бывшего парня, застреленного на Кастро-стрит.　
— Я наклонилась поцеловать своего милого и облапала его, — рассказывала она Вэл. — Провела по телу, почувствовала член и соски под рубашкой. Уже начала залезать к нему в гроб, но тут подбежали его мать со священником и стащили меня, а потом — транквилизаторы и прочее дерьмо. Но я все равно думала о сексе с ним, все равно хотела стать немножко похожей на него, только не умирая.　
 
Вэл рассказала о тщетных поисках Маджида.
— Можно попробовать кое-что еще, но ты вряд ли захочешь.　
— Ты о чем?　
— Походи по кладбищу. Если твой дружок мертв, он будет там. Возможно, ты еще его узнаешь по каким-нибудь остаткам.　
Хлеб и финики медленно перевернулись у Вал в животе.　
— Если бы Маджида сюда привезли, кто-нибудь его запомнил бы, — сказала она с куда большим убеждением, чем чувствовала.　
— Потому что он уродец.　
— Не называй его так!　
Даниэль рассмеялась — булькающий, горловой звук женщины, пресыщенной многочисленными оргазмами.　
— А что, если тело изуродовано или уже сгнило? Стервятники могли ничего и не оставить. С другой стороны, не исключено, что твой приятель еще жив и сейчас где-нибудь в Городе.　
— Значит, вернусь туда.　
— Но тебе ведь не обязательно? По крайней мере, прямо сейчас. И если не хочешь, то не надо.　
Даниэль улыбнулась. Вэл провела пальцем вдоль точеной шеи девушки и спустилась по ложбинке к татуированным грудям, на которых цвели шипастые розы. Губы встретились и смяли друг друга. Вэл запустила руки в волосы Даниэль. Хотела забыть Маджида, забыть всю свою прошлую жизнь.　
— А ты красивая девчонка, знаешь? У тебя мальчишеские бедра и сиськи как у беременной на девятом месяце. Кругом столько мертвецов, а моя киска взмокла от тебя, будто я не трахалась много дней.　
— Возьмем в компанию мужчину?　
— Давай, если оттрахает обеих.
— Позову Салли. Ни у кого из живых не видела большего члена.
  
27
 
Сквозь сон Вэл смутно ощутила, как кто-то забрался к ней под одеяло и устроился рядом.　
Гладкое гибкое тело, слабый запах пепла и немытых волос. Она улыбнулась во сне.　
Салли, подумала Вэл, или Даниэль.　
Новый сосед прильнул к ней, засунул руку в складки джеллабы и стал шарить с незаметностью ищущего тепло скорпиона. Вэл со стоном перевернулась. Рука поспешно отступила и остановилась на талии.　
— Уйди, — прошептала Вэл, но сейчас она говорила с человеком из сна, неожиданным образом Летти, в маске на глазах подзывающей ее.　
— Сожалею, но я должна это сделать.　
Действительно ли она услышала эти слова, или пригрезилось? Вэл попыталась достичь того полубессознательного состояния, в котором уже можно контролировать видения и вернуться в мир наяву, но соблазнительный сон лишал воли, заманивал глубже. Вверх по крутым ступеням, затем по темным коридорам и мимо тройки холеных болтающих женщин, стреноженных высокими каблуками.　
Сюда.　
Летти отворила перед ней дверь, отступила на шаг и насмешливо поклонилась. Маска у нее на лице стала жидкой и потекла по щекам липкой противной массой. Летти запустила палец в пустую глазницу. Из покрытых шрамами кратеров выползли крылатые, похожие на ос, насекомые и, шипя, устремились в лицо Вэл.　
Отмахнувшись от них, она заглянула в комнату.　
На кровати лежал выпотрошенный, окровавленный мужчина, словно предназначенный самой судьбой для витрины мясной лавки. Между ног у него торчал нож.
— Иди сядь на него, — проворковала Летти. — Ты ведь этого хотела? Садись!　
Вэл приказала себе проснуться, но волевое усилие возымело мало действия на «я» изо сна, которое стояло над ножом-фаллосом и готовилось на него сесть.　
— Садись! — повторила Летти.　
— С-с-с-садис-с-сь, — шипели насекомые, вылетая из пустых глазниц.　
 
Приподняв одежду, Вэл раздвинула ноги и опустилась на клинок. Внутренние оболочки лопнули. Нож проворачивался и удлинялся. Пронзил легкие и сердце, вошел в горло и достал до мозга. Завертелся в голове, проводя примитивную лоботомию.　
Она попыталась закричать, но голос пропал.　
— Я знаю, где ты можешь найти своего друга.