Безопасность непознанных городов (ЛП)
После жара пустыни Брина тянуло в прохладу полутемных коридоров, стены которых были буквально пропитаны болью. Он точно не знал, то ли заключенные страдают в качестве наказания, то ли сами выбрали такую участь в извращенной погоне за удовольствием, ощущать которое за время в Городе потеряли всякую способность.
Он знал лишь одно: по словам Филакиса, все, кто достаточно долго пробыл в Городе и ухитрился выжить, рано или поздно попадали в его низкое подземное логово, где по обожженным глинобитным стенам сочится нездоровая влага и воздух отравлен сладковатым запахом гнили.
Это место было куда богаче на нечестивые чудеса, чем остальной Город, и предлагало ужасные удовольствия самого пикантного свойства, удивлявшие своей непомерностью и изощренностью даже поднаторевшего в садизме Брина.
В коридорах под персональными владениями Филакиса он добровольно обрек себя на частичную несвободу. Здесь, в темноте подземелий, Брин проводил большую часть дня и, убаюканный криками боли, спал в отпертой клетке, что успокаивала его своей уютной теснотой. Такая монашески аскетичная жизнь дарила ощущение безопасности. Широкий мир раздражал все больше, и вытерпеть его можно было лишь короткое время.
Чтобы отвлечься, он бродил вдоль тесных камер с мучениками и наблюдал за теми, кто, по всей видимости, умер либо же, что интереснее, Ушел за грань в мазохистское безумие и теперь упивался той самой болью, которая еще недавно вызывала только вопли и мольбы о скорейшей смерти.
Брин мог часами сидеть перед несчастными, насаженными на непомерно большие дилдо. Каждый день дилдо сменялись все более огромными, а пленников обездвиживали цепями, оставляя простор лишь для тщетных метаний, от которых фаллос входил еще глубже.
Иногда жертва такой пытки получала внутренние разрывы прямо на глазах у Брина. Один бедный катамит [12] истошно заорал. Раздался звук, похожий на треск раздираемой ткани, и следом хлынула кровь.
Еще была привязанная женщина, которую оставили на потеху диким зверям, предварительно измазав ей гениталии кровью течных самок. И другие, с кляпами во рту и так ловко стянутые веревками, что были постоянно возбуждены, не имея надежды даже на краткую передышку от мук неутоленного желания.
Брин воспринимал эти пытки, как некогда порнофильмы: вначале они возбуждали, потом слегка веселили, а затем надоели и стали вызывать только скуку. Вскоре он начал жить лишь предвкушением дней, когда Турок придумывал очередное мелкое изуверство и назначал исполнителем его.
Однако убивать и насиловать по своему выбору Брин не имел права — только с разрешения Филакиса, указывавшего на тех, кто по той или иной причине его разозлил или каким-то образом провинился.
И всегда, всматриваясь в промозглую, унылую камеру или черную пасть ямы, Брин фантазировал о ней, о сучке, чье вероломство привело его в Город.
Хорошо все-таки, что он пощадил ей жизнь и сможет отобрать ее позже, но до чего же тонко нить любви порой вплетается в полотно ненависти!
Впрочем, если поразмыслить, в его жизни так было и с другими: с мисс Ли и, конечно, с родной матерью.
Брин скучал по обеим, в то же время их ненавидя, и порой в глубокой ночи, когда он творил очередную безымянную расправу, похоть внезапно затмевало нечто худшее, злое, обжигающее, и он рыдал, как малый ребенок.
Последнее время, став жителем Города, Брин все чаще и чаще возвращался в детство. Ни с того ни с сего перед глазами вспыхивали яркие воспоминания о трейлерных городках в Техасе. Иногда мерещился резкий запах немытых материнских волос и дешевых духов из «Уол-Марта», а иногда, проснувшись, он настолько явственно ощущал рыбную вонь и химический запах той клубничной дряни, которой подмывалась его родительница, будто уткнулся лицом в ее киску.
В своем ребячестве он начинал чувствовать себя всемогущим, и этот высокомерный солипсизм сдерживался только ужасом перед Филакисом. Брин воображал Город своим творением, где владения Турка просто иллюзия, а Бог лишь кодовое слово для тех, кто слишком слабоумен и бесхребетен, чтобы пользоваться местоимением «я».
Тем временем Брин приступил к лечению ожогов на лице и теле, чтобы не слишком отпугивать сотоварищей по разврату неприглядным видом. Для начала он сорвал и съел мертвую, слезающую струпьями кожу. Тон лица, спины и груди немного выровнялся, но безо всякой симметрии повсюду еще были разбросаны многочисленные кратеры и обесцвеченные пятна, похожие на огромные потеки от портвейна.
Пытаясь скрыть изъяны, Брин завел привычку обмазываться грязью. На лице он смешивал ее с кровью, чтобы придать «румянец», на обгоревшем черепе — с пеплом, немногочисленные же уцелевшие волосы укладывал в петушиный гребень. Ободранный пенис Брин облепил еще более толстым слоем грязи, сделав равно нечувствительным к боли и удовольствию. Эрекция под твердой, как тыквенная кожура, коркой была почти невозможной.
Прихорошившись, он присел на корточках перед клеткой и стал смотреть, как женщину пытают роем жуков, заманенных во влагалище. Вновь нахлынула тоска по Вэл и временам, когда он мог залюбить ее до смерти, любить ножами, членом и зубами и знать, что она любит в ответ.
Из грез его вывел насмешливо ласковый шепот за спиной. Узнав голос Филакиса, Брин вскочил на ноги с услужливостью верного пса.
Филакис пригнулся, чтобы пройти через низкий дверной проем в коридор, где Брин мешал палачам непрошеными советами. Рыжевато-коричневый балахон Турка, сшитый из грубого, похожего на высушенную кожу материала, шелестел при каждом движении. Лицо выглядело отстраненным и мрачным, как у священника, пришедшего сказать несколько слов у ложа покойника.
Брин задрожал, с рук и плеч крошками посыпалась тщательно нанесенная грязь. Он потупился, не желая смотреть в лицо задумчивому Турку, и стал ждать следующих указаний.
Надеялся, что ему поручат убить женщину. Или, еще лучше, ребенка.
Увязнув в паутине собственных психопатических грез, Брин слушал вполуха, пока расписанные хной руки Турка не начертили заклинание в воздухе.
Вспыхнул огонь, и Брин закричал от одного лишь его вида. Обожженное тело содрогалось в страхе, вспомнив былой ужас.
Филакис опять взмахнул руками, и пламя, вытянувшись в длину, будто расплавленное ожерелье, слезинками закапало с его пальцев. К Брину жадно потянулись тонкие огненные щупальца.
— Знаешь, — непринужденно начал Филакис, — однажды кто-то сказал, что ребенок, если дать ему достаточно силы, уничтожит мир.
Брину было не до ответа, и Филакис продолжал:
— Ты, друг мой, еще опаснее. У тебя есть определенная сила, но не хватает мозгов и самоконтроля, чтобы обернуть ее себе на пользу. Своенравие туманит тебе разум. Более того, с каждой каплей пролитой крови твой IQ падает. Понимаешь, о чем я, Артур? Догадываешься, почему я тобой недоволен? Обманывать меня недопустимо, понимаешь?
Вообще-то, Филакис с таким же успехом мог обратиться к Брину на хинди, все равно тот ничего не понял. Пламя заворожило его, парализовав ужасом.
— Ты убил женщину в пустыне, как я просил? Убил, Артур?
Брин так яростно кивнул, что со лба слетели капли пота. Филакис брезгливо отступил. Однако пламя не отступило, а красными змеями устремилось к ногам Брина.
— И какую именно женщину ты убил? Вэл? Отвечай!
— Прекрати! — захныкал Брин. — Прекрати же. Убери огонь!
— Ты ведь не убил Вэл? — Филакис почти чувственно вздохнул. — Ты убил другую женщину и мальчишку, причем никак передо мной не провинившихся. Либо огонь, от которого я тебя спас, поджарил тебе мозги, либо ты неспособен убить милосердно, тем более ту, кого я попросил. Ты ненавидишь ее слишком сильно, да? И любишь слишком сильно. Наверное, ты посчитал меня слабаком, услышав «безболезненно». Как же ты недооцениваешь меня, Артур! Как не видишь, что я тебя испытываю!
Брин, закрыв лицо, затрясся от страха.
— Ты ослушался меня, Артур. Я проверил твое послушание, и оно оказалось столь же ограниченным, как твой разум. Как же ты меня разочаровал!