Безопасность непознанных городов (ЛП)
У входа в узкий многоквартирный дом, стоящий чуть в стороне от Альтерабенштрассе, Вэл и ее жирдяй клиент приостановились. Мужчина запрокинул ей голову назад и поцеловал, лаская сквозь блестящую блузку под курткой. Вэл чему-то рассмеялась. Затем он пропустил ее вперед, и оба скрылись в здании.
Брин следил за домом с противоположной стороны улицы, ожидая, пока Вэл с Толстозадым зажгут свет, выдав положение квартиры.
Желудок скрутило, во рту появилась горечь желчи. То напомнила о себе язва, что возникла еще в подростковом возрасте и время от времени глодала, как обезумевший хорек, пытающийся выбраться из двенадцатиперстной кишки.
Он не любит толстяков. Не трахает толстяков. Впрочем, можно сделать исключение. О да!
И скоро он развлечется с этим жирдяем, любителем шалав на высоких каблуках.
5
А этот мужчина одинок и слишком много времени проводит наедине с мыслями и воспоминаниями, решила Вэл.
Сначала он поставил сонату Шопена и показал несколько фотографий жены, выстроенных в ряд на огромном рояле, что занимал большую часть крошечной гостиной. Он говорил быстро, без пауз, нанизывая длинные фразы одну за другой, словно фонарики у китайского ресторана, и рассказал Вэл много того, что она не хотела знать.
Наконец, когда поток словесного поноса иссяк, ее спутник осознал, что они здесь не ради светской беседы, и со стремительной обезличенностью человека, передающего туалетную бумагу соседу в смежной кабинке, сунул Вэл пухлый сверток дойчмарок. Она пересчитала деньги, но не из интереса, а чтобы выглядеть профессионально, и засунула их в пояс-кошелек, где уже лежали банковская карта и паспорт.
Затем он показал свои «сокровища».
Те были выставлены во второй спальне, крошечной комнатушке немногим больше чулана. Ее окутывали густые тени, вдоль трех стен темнело что-то вроде миниатюрных зрительских трибун. Не давая Вэл пройти вглубь, он приобнял ее за талию.
— Постой здесь, сейчас включу свет.
Его голос стал выше от еле сдерживаемого нетерпения — точь-в-точь мальчишка, который втрескался в училку и показывает ей модель, собственноручно собранную для ее урока. Больше не улавливая спутника боковым зрением, Вэл внутренне напряглась. Может, сам Лу — источник того дурного предчувствия, которое недавно ее охватило? Она приготовилась к неожиданностям. Что же сейчас предстанет ее взгляду? Подземелье, заставленное игрушками из секс-шопа, или гарем резиновых кукол, одетых как его мамочка?
— Ну как тебе? Красота, верно?
Он только что включил галогенную лампу в углу, и та излучала мягкое янтарное сияние, окутывая золотой поволокой неземного рассвета настоящий храм женской обуви. Пары расставлены по цвету, причем черное с красным либо комбинация этих двух, определенно, преобладают. Все каблуки не ниже трех дюймов, а некоторые даже шестидюймовые и не толще карандаша — скорее объекты фетишизма, чем обувь для носки. С ремешками вокруг лодыжки, с пряжками, с блестками, с кокетливыми бантами, призванными подчеркивать подъем, с завязками под колено... а еще блестящие сапоги доминатрикс, украшенные серебристыми заклепками и цепочками, — Вэл видела немало обувных отделов, и здешний выбор был ничем не хуже, чем в крупном магазине, правда ассортимент отличался меньшей консервативностью.
А также Вэл обратила внимание, что каждая пара представлена в разных размерах и повторяется трижды или четырежды.
— Примерь что-нибудь, — предложил Лу севшим от возбуждения голосом. — Похоже, ты носишь тридцать восьмой. Угадал?
— Тридцать девятый.
— Отлично. Почти в яблочко.
— Взгляд у тебя, определенно, наметанный.
— Тренируюсь с детства. Моя жена — у нее была изящная ножка — понимала. Относилась к моему пристрастию просто. Многое из этой обуви я купил для нее, либо она выбрала для себя сама.
— Что с ней случилось? Вы развелись?
— Умерла три года назад. Рак яичника. С тех пор не могу найти никого, столь же... понимающего, вот и прибегаю к услугам проституток. Так проще, право. Не надо смущаться, придумывать неловкие объяснения.
— Твоя коллекция очень красивая.
Она почувствовала себя так, словно похвалила его детей или трофеи за победы в гольфе.
— Конечно, это не все экспонаты. Все не выставишь. Тем не менее представление составить можно. Кое-что здесь особенное, очень редкое. Сейчас покажу...
Он порылся верхней полке единственного в комнате шкафа и вытащил шкатулку из тиковой древесины, внутри которой оказались туфли, похожие на очень старые детские балетки. Сердце Вэл сжалось от непрошеного образа: Лу смотрит и скрытно мастурбирует, пока какая-нибудь малышка лет пяти позирует в атласных туфельках.
— Что это?
Он чуть было не захлопал в ладоши от удовольствия.
— Неужто не догадываешься? Впрочем, так со всеми. Им свыше сотни лет, большая редкость. Их носила одна китаянка, которой в детстве бинтовали ступни. Ножки-лотосы, так это называется. Столь крошечный размер, и у взрослого человека. Удивительно, не так ли?
Вэл подумала о мучительной процедуре, с помощью которой навсегда уродовали ноги девочкам, и молча вернула туфли владельцу.
Лу выбрал другую пару, из красной кожи, с пятидюймовыми каблуками.
— Мне бы хотелось, чтобы ты засунула это в себя. Сделаешь?
— Возможно. А что сделаешь ты?
— Я тебе заплатил, не так ли? — разозлился он, но быстро понял: Вэл просто так двусмысленно спросила о других пожеланиях. Его голос резко изменился, приобретя визгливые дрожащие нотки, более уместные у осипшей от волнения женщины, чем у мужчины.
— Я сделаю все, что ты хочешь. Все, что ты скажешь. Можешь написать на меня или отстегать кнутом. Я буду очень хорошим мальчиком, просто паинькой. Обещаю.
— Паинька... — подобрела Вэл, услышав о столь неожиданной роли. — Наверное, таким же паинькой, как со своей мамочкой?
Он, прослезившись, кивнул.
— Раздевайся, — приказала Вэл.
Взгляд Лу обратился к красной туфле в ее руке.
— Проверим, сможешь ли ты не обрызгать всего себя спермой, когда я засуну это в киску.
Он быстро и неловко разделся, держась стены, куда не достигал свет. Стыд — за собственное тело, желания, себя — лип к нему, как запах нечистот. А пенис, словно некий крошечный, рудиментарный хобот, прятался за складками жира, что катились от пухлых грудей почти до самых лобковых волос.
Не очень-то вдохновляюще, подумала Вэл. Только не этот бледный, хилый стручок.
Впрочем, она здесь не для того, чтобы оценивать мужское хозяйство Лу, а чтобы осуществить собственные фантазии.
Откинувшись на спинку кресла, Вэл раздвинула ноги и задрала юбку до пояса. Поиграла с туфлей. Облизала ее. И наконец вставила в себя часть каблука.
Тем временем дружок Лу претерпевал удивительные метаморфозы, превращаясь из никчемного лентяя в толстый, величественный скипетр.
Вэл засунула туфлю на четверть дюйма глубже.
Лу схватился за член.
— Разве я уже разрешила это сделать?
— Нет.
— Тогда куда тянешь руки без моего разрешения?
— Прости.
Пока Лу извинялся, его член стал еще больше, еще тверже.
— Пожалуйста. Позволь мне кончить. Поиграй с туфлей опять.
— А может, что-нибудь новенькое?
Вэл отбросила туфлю и, подойдя к Лу, собралась насадить себя на член, но мужчина увернулся.
— Я так не могу. Хочу смотреть, как ты трахаешь себя каблуком, и дрочить.
— Но почему бы не трахнуть меня?
— Я не хочу тебя, — фыркнул он. — Даже прикасаться к тебе не хочу. Только к обуви. Лишь ее я нахожу сексуальной... лишь ее.
Он откинулся на подушки — этакая тучная одалиска с обвисшими грудями и выпяченным животом. Пенис, оставшись без объекта своего поклонения, снова, как улитка, спрятался под защиту жировых складок.
Вэл с отвращением посмотрела на его опавший орган.
— Я для тебя недостаточно хороша? Туфли привлекательней моей киски?