Узники Кунгельва (СИ)

— Простите. Это, наверное, ваш сын: его нет дома, он открыл дверь и ушёл… А я здесь не просто так. У меня есть дело.
Она надеялась, что индианка не станет переспрашивать: «Дело?» Это было бы чересчур. Не дождавшись ответа, она продолжила:
— Птица заговорила. Попугай, помните? Чипса, принадлежала молодому человеку из соседней квартиры, который исчез.
— Ага, — в голосе старухи звучало удовлетворение. — Уж я-то всё помню. Как фотоальбом, где первые картинки чёрно-белые, но всё равно чёткие. Могу прямо сейчас посмотреть на любую из них — и услышать голоса.
— Да! Голоса! — Алёна сама не заметила, как стиснула пальцами край простыни. — Может, вы слышали, чтобы Чипса что-нибудь говорила? Она упоминала при вас вьюнок? Может быть, реку? Или своего бывшего хозяина?
Щуплое тело, пасущееся на бескрайних полях кровати, пронзила дрожь. Ухватив левой рукой угол подушки, старуха несколькими резкими движениями загнала её глубоко под голову. Алёна не спешила помочь. Она думала, что если вызвать скорую помощь, может быть, уже через две минуты по карнизу поползут отсветы мигалок. Две минуты — слишком мало, чтобы набить второй желудок, присосавшийся к стенкам её рёберной камеры, желудок, принадлежащий любопытству.
— Кто это? — тихо спросила Алёна, кивнув на импровизированный алтарь. — Я видела такой символ однажды… нет, даже дважды. Первый раз на шее одного жуткого врача. Думаю, он пытался меня им загипнотизировать. А второй… у Юры, у мужа.
Думаю, Юра тоже что-то знает. Может, даже больше, чем я. Нужно было его расспросить, но он только кричал и совсем не желал меня слушать. Он будто вывернул себя наизнанку.
Из горла старухи вырвался смешок.
— Твой муж уже научился плавать. Скоро увидит воду и захочет нырнуть. Ты тоже, милая. Ты тоже.
Алёна улыбнулась.
— Я люблю плавать. В детстве, помню, папе приходилось меня силком тащить из воды, но, даже оказавшись на берегу, я подходила к ней так близко, что волны доставали до пальцев ног. Строила из мокрого песка замки.
— Это великая глотка, — голос стал едва слышен; он выходил словно через ноздри. Алёна склонилась над постелью. Она чувствовала запах смерти, но не испытывала рвотных позывов. Просто приняла его к сведению. — Великая глотка всему причиной. Я жила здесь всю жизнь, я знаю…
— Вы бредите, — с почти дочерней нежностью сказала Алёна.
— Мой разум ясен, — лицо индианки исказила гримаса. — Это дар великой глотки за то, что я не пыталась уехать. Что я делала вид, что всё нормально. Это жестокое, гнилое создание… но и безразличное тоже. Посмотри на него. Отвратительно, правда? Вокруг нас много отвратительного, но любое живое существо, не спрашивая у нас о нашем к нему отношении, хочет жить. Оно такое же. Ему нет места в нашем мире, не было и тысячи лет назад, но оно жило тогда, живёт и сейчас. Я знаю, о чём говорю. В болотах находили идолы…
— Этому… монстру здесь поклоняются?
Сухой смех звучал как кашель.
— Поклоняйся — не поклоняйся, оно найдёт тебе применение. Наши сыновья и дочери… те, кто родился здесь и вырос… некоторые предпочитают служить ему. Как трутни королеве. Приносят пищу, а иногда сами служат пищей, но всегда с радостью. Самых верных оно делает своими солдатами. А остальные просто живут, стараясь поменьше поднимать голову. Я была такой же, — она причмокнула губами, — но знаешь, милочка, мой Васька всё изменил. Он отступник, он захотел попрощаться с великой глоткой, забыть про неё, и погляди, что с ним стало. Что-то выело его изнутри. Звучит страшно, но на деле — ещё страшнее. Тогда я впервые обратилась по имени к этому чудовищу, я сказала: «Великая глотка, пожалуйста, верни мне моего сыночка, я стану самой верной твоей слугой». Но видно, мало во мне веры, мало преклонения. А я ведь старалась… посмотри, скажешь, что нет? О, как я старалась! Когда я тебе в первый раз помогла, я поняла, что всё зазря, что сынок никогда не станет прежним, а я никогда не стану такой, как они. Как актёры в спектакле падших душ. Таким и Васька был. Тогда я поняла, что ты будешь приходить снова и снова, до тех пор, пока не отнимешь крохи доверия, которые я успела заслужить.
 
— Простите, — сказала Алёна, не понимая, о чём говорит старуха. Однако слово «актёры» вызвало в ней живой отклик. — Но я не хотела вам зла, честно. Я лишь пытаюсь докопаться до правды. Для меня это очень важно.
— Конечно, — ворчливо сказала индианка. Жёлтые её волосы блестели, словно их намазали жиром. Кожа похожа на воск; казалось, стоит провести по лицу ладонью, как все морщины смажутся и молодость вернётся, как по волшебству. — Тебя ведёт твоя страсть. Я её вижу. Она обезобразила твоё лицо. Как свежий шрам… ты всё больше поддаёшься ей. Кто ты, охотник или жертва? Хм… хм, да, да, вижу. Ты жертва. Так откройся полностью, поддайся своей страсти: именно так и становятся блуждающими под дождём. Неприкаянными. Ты не обязана искать свою судьбу — судьба сама найдёт тебя. Ты пока ещё наполнена, но великая глотка уже тянется, желудочный сок бурлит. Посмотри, разве найдётся на свете хоть что-то, что может её избежать?
Жёлтые, потрескавшиеся ногти скребли по одеялу. Указательный палец вытянулся и коснулся запястья Алёны. Она отдёрнула руку и повернула голову к стене.
Теперь подробности не прятались за схематичностью и условностью. У существа на стене, бесконечно, назойливо повторяющегося, не было глаз, но была пасть; изображённая довольно схематично, она тем не менее оставалась ужасающе реальной. Тело, сильно раздутое к середине, напоминало формой желудок. Желудок с пастью — что может быть ужаснее? Сложно представить, что на свете может существовать более бесполезное существо.
— Оно… реально? — спросила Алёна.
— Куда уж реальнее. Живёт под городом, как корни гниющего дуба — ещё живые корни. Сотни, тысячи лет, возможно, миллионы… — старуха затрясла головой, сказала с неожиданной искрой смеха в голосе:
— Прости, но я не такая древняя. Могу рассказать только то, что слышала сама, в пору, когда слух был острее, а ноги достаточно резвы, чтобы унести меня от плохих людей, не испытывающих радости по поводу того, что их подслушивают. Кое-что мне рассказывал сын. Но он был немногословен. Заботился о матери.
Краем глаза Алёна увидела, как стена движется, перетекая сама в себя. Будто языки свесились из пастей до самого пола и жадно шевелятся поисках мошек, крошек, хоть чего-то питательного; Алёна терпела, сколько могла, а потом всё-таки повернула голову в сторону алтаря. Лишь подтёки на стене, да тень от комариных крылышек.
— Милая, ты спрашивала о птице, — сказала индианка.
— Да. Птица. Попугай. Она что-нибудь говорила?
— Я бы рада была этого не слушать. Твой друг и мой сосед, этот молчаливый мальчик, мог сообразить, что к чему, и просто исчезнуть из города. Наверное, случаются на свете люди, которые способны обмануть великую глотку, — старуха покачала головой. Было видно, что она сама не верит в то, что говорит. Лоб прорезала вздёрнутая кверху складка. — Мог почувствовать, что там, в той квартире, до него происходило что-то страшное. Ты знаешь эту историю?.. Глотка ищет одержимых и делает из них свою грядку, обильно поливая дождём, а после — собирает урожай. Она умеет залезать людям в головы.
Глаза старухи под кожицей век путешествовали из стороны в сторону.
— Они казались такими милыми сначала, когда только переехали. Я тогда уже была в летах и начинала что-то подозревать. Но я глядела, как они милуются, и думала: «Такая любовь… уж с ними-то ничего не может случиться». Я приглашала их на чай и сама нет-нет, да приходила в гости. Мой Васька играл с ихними старшими девочками. Потом начались проблемы. Муж, отец семейства, сдался первым. Он не захотел играть в игру, которую приготовила для него глотка, но не имел сил и выбраться отсюда. Бедняга был, наверное, очень чувствительной натурой. Мужики всегда слабее в таких делах. Пусть даже выглядят они, что каменная стена, и мелкие горести отскакивают от них как горох, но против сверхъестественных дел они, что холст супротив пальца. Жена нашла его повесившимся в комнате. Она до того страшно любила его, что повредилась после этого умом. Заперлась в квартире и растила девочек в этаком парнике. Не пускала их ни в школу, ни гулять. Её безумие становилось всё заметнее. Иногда сквозь эту ужасную музыку, которая становилась громче день ото дня, я слышала, как девочки кричат. Долгие, долгие годы это продолжалось. Она, наверное, в конце концов убила их, но тел так и не нашли. Слышала, как она умирала… в одиночестве, раскаиваясь и взывая ко всем богам с просьбой вернуть ей дочек.