Узники Кунгельва (СИ)

Росчерки губной помады на полу алели в сумраке кровавыми полосами.
Алёна так и не смогла уснуть. Что-то выталкивало её обратно. Не раз и не два за ночь она вскидывала голову и находила глазами книгу на подоконнике. Хотелось немедленно занять руки делом. Приблизь Алёна ухо к собственному животу, она могла бы услышать, как рыдают там в один голос тысячи нерождённых детей: «Мама, почему ты бездействуешь? Прямо сейчас ты убиваешь нас, обрекаешь на медленную гибель в пустоте»… В пять утра она встала, на ватных ногах добрела до аптечки, выпила несколько таблеток аспирина. Села на край кровати, чувствуя как колотится сердце. В окно не проникало ни единого лучика света; зато узкая его полоса мерцала под дверью. Как выяснилось позже, свет включили, но от скачка напряжения перегорела лампочка в номере.
Алёна не могла себе объяснить, чего она ждёт. Покинул ли её муж навсегда? Остались ли ещё в этом ребусе посильные ей загадки? Подкинет ли Чипса ещё словесных ключей к пока не найденным замкам? Вопросы кружились у неё в голове как навозные мухи. Наверное, она просто ждала собственной храбрости, воли к жизни, которая до этого никогда не подводила.
Утром, когда боль почти полностью утихла, оставив лишь неприятное ощущение инородного тела где-то в недрах организма, она подняла с пола блокнот, расписала ручку и аккуратно перенесла на пустые страницы, после телефонных номеров друзей, коллег по работе и кулинарий, всё что говорил попугай.
Сначала: «стой на пороге», это было сказано раз шесть или семь. Первые три раза показалось, что птица говорила что-то ещё, но Алёна не разобрала что именно. Потом: «эта река унесёт тебя туда, откуда не выбраться», один раз. Потом, кажется, мелодия… Алёна совершенно про неё забыла, даже, кажется, не сказала мужу. Вряд ли упоминание о «Божественной поэме» Скрябина (а широких познаний Алёны в области искусства хватило, чтобы опознать набор звуков, рвущийся из птичьей глотки) смогло бы хоть немного его задержать: Юра был не большим меломаном. Но всё же… это имеет значение. Валентин также упоминал «Божественную поэму». В квартире была пластинка. Он писал… дословно Алёна не помнила, но там точно фигурировала выжившая из ума соседка, которая принималась колотить в стену каждый раз, когда он пробовал опускать иглу на дорожку граммофона. Эта старуха после исчезновения Валентина ещё два года носила еду Чипсе. Интересно, слышала ли она эти адские звуки в исполнении попугая?
Порядок остальных фраз был для Алёны загадкой; в голове, как и на полу, всё перепуталось. «Скорее всего, — вдруг подумала она, — большая часть этих таинственных посланий произносилась в пустоте квартиры на третьем этаже». Подвергать анализу записанное ею сегодня всё равно, что угадывать сюжетные ходы поэмы по одному предложению.
Тем не менее что-то проясняется. Эти фразы — не что иное, как тропка, которая проведёт ступившего на неё смельчака через тёмный лес. Живое воображение Алёны также допускало, что Валентин до сих пор, как заправский радист, передаёт в пустоту сигналы, которые Чипса перехватывает своим задорным хохолком. Он писал, что птица погибла… возможно, она, неспособная существовать в двух измерениях, сделала свой выбор в пользу нормального мира. Валентин тоже был неспособен находиться в двух местах сразу. Тогда он, как мыльный пузырь, просто лопнул здесь, не оставив после себя ничего. Но где-то он по-прежнему должен существовать…
Алёна скорее согласилась бы побриться налысо, чем утверждать, что все догадки является неоспоримой истиной, но ей казалось, что она на верном пути. Во всех этих фразах присутствовало нечто, похожее на указания к действию, но в них было немного смысла. «Стой на пороге»? Знать бы ещё где тот порог, чтобы на нём стоять.
Почти час Алёна провела без движения, перебирая различные варианты, и наконец без сил откинулась на кровать. Быть может, старуха что-нибудь слышала? Любая подсказка сгодится, любая мелочь может стать звеном цепи, что соберёт всё воедино…
Что-то щёлкнуло совсем рядом, а потом послышался голос:
 
— Алёна Евгеньевна?
Девушка приняла вертикальное положение и завертела головой. В номере по-прежнему никого не было. Взгляд её упал на интерком возле двери: там моргала зелёная лампочка. Надо же, он совсем не выглядел рабочим.
Голос возник снова; на фоне помех он звучал как передача с другого конца Земли.
— Алёна Евгеньевна, простите что побеспокоил. У вас всё в порядке? Не видел вас со вчерашнего полудня, вот и решил позволить себе нарушить ваш покой.
Алёна встала, подошла к интеркому и вдавила кнопку.
— Спасибо, всё хорошо. Просто чувствовала слабость, вот и провалялась в постели полдня и всю ночь. Я всё равно собиралась выйти на улицу и проветрить голову.
Портье витиевато поблагодарил её, ещё раз извинился и отключился. Алёна подняла нос, принюхиваясь. Внизу готовился завтрак. Пожалуй, и правда пора прервать своё добровольное заточение.
За стойкой дежурил Лев; он воззрился на Алёну заспанными и немного испуганными глазами.
— Это ведь не ты разговаривал со мной по радио? — спросила Алёна.
— Пётр Петрович. Только сейчас отбыл; поехал на велосипеде, чтобы лично забрать почту, — сказал он. Понизив голос, прибавил: — Старик любит болтать с дядей Доханом, работником почтового отделения. А в дождь и вовсе никого из нас наружу не выпускает. Вы… э, как вы себя чувствуете?
— Голодна как волк, — призналась Алёна. — Слушай, ты не попросишь завернуть мне с собой какой-нибудь тост? Там наверняка полно народу, а на меня сейчас без слёз не взглянешь.
На лице парнишки отразилось сомнение. Видно, он был другого мнения по поводу количества свободных мест: даже в хорошие времена, когда большинство номеров было занято отдыхающими, завтракающие едва ли касались друг друга локтями. Однако он кивнул.
— Сию секунду.
В ожидании Льва девушка сунула руки в рукава пальто и подошла к окну, чтобы, глядя в своё отражение, поправить одежду (высокое зеркало в богатой оправе пересекала наискосок трещина, такая уродливая, что могла вызвать у чувствительных натур настоящую истерику). Улица была, как и следовало ожидать в такую погоду, практически пуста. На стоянке мокли брошенные газеты, похожие на больших слизней. Ветер подхватывал и нёс комки жёлтых листьев.
На другой стороне улицы, под вывеской «Бакалея», принадлежащей всё ещё закрытому магазину, стоял одинокий прохожий. Он прятался от дождя под балконом и полоскал носок ботинка в потоке воды, текущей по ливневому стоку. Если ты собрался ждать, пока кончится дождь, тебе придётся стоять тут до конца света, — подумала Алёна, прежде чем отвернуться.
Вдруг яркий, как вспышка света, момент узнавания заставил её взгляд вернуться к прохожему. Она наклонилась вперёд, пытаясь различить черты лица. Это мужчина, облачённый в плотно запахнутый плащ, будто запакованный в гроб, с шарфом на шее, без шляпы или зонта. Алёна увидела неопрятные волосы с пробором, плавно переходящим в плешь, очки, которые отчаянно не справлялись с передачей благородного посыла обезьяньему лицу. Человечек поднял взгляд и оглядел фасад гостиницы. Алёна отпрянула туда, где он не мог её видеть, прижала ладони к лицу. Мусарский. Пришёл, очевидно, узнать о её состоянии. Сейчас голова у девушки была достаточно ясной, чтобы понять: то, что он предлагал ей с собой сотворить, не вписывалось в границы нормального.
Вернулся Лев, протянул ей аппетитно пахнущий свёрток и термос с кофе.
— Если хотите позавтракать в номере, я мог бы сервировать поднос…
— Нет, спасибо, всё нормально, — через силу улыбнулась Алёна. Она ткнула пальцем в окно: — Мужчина, который там стоит…
— А, да, совсем забыл. Это какой-то врач, и он спрашивал у Петра Петровича о вас. Просил позвонить и узнать, всё ли у вас хорошо. Пётр Петрович сначала сопротивлялся… видите ли, беспокоить пациентов не в наших правилах, многие неделями не выходят из комнат, только просят доставить им под дверь еду… но доктор настоял. Когда он услышал, что вы куда-то собрались, то сказал что подождёт снаружи.