Узники Кунгельва (СИ)

Она попросила Юру принести ещё воды, и он принёс — сразу целый кувшин. Саша всё ещё казалась ему нереальной из-за какой-то на первый взгляд незначительной детали, которую никак не получалось уловить. Тем не менее её рассказ действительно задевал за живое.
— Если тебе тяжело всё это рассказывать, я не буду настаивать.
— Я давно это пережила, — ответила женщина, отпив глоток. — Но дело не в этом. Моё сердце вскрыли жертвенным ножом и аккуратно слили оттуда всю боль — вместе с остальными эмоциями, но тут уж ничего не поделаешь. Стены Дома отдыха для Усталых знают своё дело, даже если люди, которые здесь работали добрую сотню лет назад, давно мертвы.
Хорь выразительно забарабанил пальцами по столу. Он подумать не мог, что кто-то из старожилов способен сказать хоть десяток слов о своём прошлом. Все они казались такими неприступными — и Саша возвышалась среди прочих, как Эдинбургский замок среди хибар. Именно это раскрыло ему глаза. Навалившись на стол, Юра едва не опрокинул его, и только рука женщины, небрежно лежащая на другой его стороне, не позволила случиться катастрофе. Она, кажется, даже не заметила, как предостерегающе звякнула ложка в кружке. Помещение показалось крошечной запертой комнатой, в которой почти невозможно было дышать. От Саши пахло ландышевой туалетной водой — её, в свою очередь, перебивал горький запах пота. Над люстрой, разрезая пространство, словно самолёт, идущий на посадку, жужжала муха. Всё здесь было сном. Хорь закрыл глаза, помассировал веки. Саша продолжала говорить.
— Я была настоящей паинькой. Осудив на восемь лет, меня отпустили условно-досрочно через три года. Я сразу села на поезд, чтобы увидеться с сыном. Нужно сделать отступление, чтобы пояснить, как мой мальчик оказался здесь, тогда как жили мы в Нижнем Новгороде. Видите ли, дети без родителей, равно как и дети, родители которых лишены кровного права, становятся узниками нашей бюрократической системы. Государство вольно делать с ними всё, что пожелает, называя это опекой. Например, выслать прочь из родного города. Ты уже, наверное, догадался, что в окрестностях Кунгельва есть приют. Не знаю, функционирует ли он сейчас, да и мне, если честно, уже всё равно. Я хотела бы знать, что там происходило в течение две тысячи второго года, как раз когда готовили бумаги о моём освобождении, но никто не торопился раскрывать мне детали. И пусть. Достаточно и тех крох информации, что мне удалось собрать. Егорка не забыл меня. Он не уставал рассказывать, что у него есть мама. Когда его обижали, он говорил что рано или поздно обязательно поедет домой, а сверстники при полном равнодушии воспитателей измывались над ним с каждым годом всё сильнее. Однажды его избили так сильно, что он впал в кому и умер через два дня, не приходя в сознание. Я узнала об этом только когда приехала. Мне даже не хотели показывать его могилу.
Глаза её оставались сухими.
— Сожалею, — сказал Юра. — Я действительно не знал.
В стекло что-то сильно стукнулось, мужчина и женщина повернули головы, но за полупрозрачными драпировками ничего нельзя было разглядеть.
— Откуда тебе было знать. Я никому об этом не рассказывала. Но знаешь, как бывает… Я оказалась здесь, увидела тебя и вдруг почувствовала, что могу открыться. Здесь никто не может нас подслушать. Они совсем не глупые, они везде, и сказанное однажды даже в пустой комнате, даже с наглухо закрытыми окнами и обрезанным телефонным проводом, обязательно станет известно им. Но сны… в сны проникать они, надеюсь, ещё не умеют. Хотя сны снятся нам здесь необыкновенно редко, каждый имеет колоссальное значение.
— Кто это — они? — спросил Юра…
Взгляд его то и дело возвращался к грудной клетке Саши, где прямо над левой грудью рубашка висела обуглившимися лоскутами. То, что сначала воспринималось неосознанно, как лёгкое несоответствие привычной реальности, вроде помех на радио или подёрнутого рябью экрана телевизора, теперь предстало во всей красе. Там, где должно было быть сердце, зияла чёрная сквозная дыра, из которой со свистом выходил звук дыхания. «Вшш-ххх, вшш-ххх», словно где-то внутри ходит огромный поршень. Юра мог видеть через неё вазу с искусственными розами и постер Софи Эллис Бэкстор, приклеенный на холодильник отстающим по углам скотчем.
 
— Неверный вопрос, — строго сказала Саша. — Ты с ними и так знаком. Твоя жена знакома. Эти мошки, танцующие вокруг гниющего яблока, существа многих обличий… подумаешь об этом позже. Сейчас не отвлекайся, пожалуйста. О другом ты должен спрашивать себя… для чего я тебе это рассказала?
Когда дело касалось того, что рациональный человек не может за три секунды для себя объяснить, Юра быстро размякал, готовый следовать за лидером. Он хотел попросить Сашу продолжить, но не смог выдавить из себя ни слова. А потом, моргнув, не обнаружил её напротив. Дородная женщина просто растворилась в воздухе. Только несколько мятых салфеток, которыми она обмакнула рот, валялись на столе. Теперь Хорь действительно был один. Руки тяжелы, будто на пальцы навесили кольца из толстых гаек; вспомнив самый верный способ проснуться, мужчина попробовал дать себе пощёчину, но ладонь прошла сквозь лицо.
Если это сон — можно попробовать его изменить.
Пусть эти салфетки летают, как птицы!
Белые комки бумаги вдруг выстрелили вверх стаей напуганных воробьёв. Чеки из мусорного ведра вспорхнули следом и принялись кружить над головой. Драпировки зашевелились. Высохший скотч не выдержал натяжения бумаги, и плакат, изгибаясь как парус, бестолково хлопая краями, полетел в сторону дверей. Фотообои со старинным фонтаном на стене за музыкальным аппаратом лопались с громким треском. Из-под горшка с пальмой выпорхнула потерянная кем-то сторублёвая бумажка. Тени метались по полу, будто за каждой охотилось по полоумному котёнку.
Юра понял, что голос вернулся.
— Да дьявол забери этот сон! — заорал он и почувствовал, как что-то живое задело за зубы… потом ещё и ещё: в рот набивалась бумага, которая сминалась в маленькие твёрдые комочки. Что-то порезало нижнюю губу. Взмахнув руками, Юра выхватил из воздуха игральную карту, возможно, потерянную здесь парой игроков со второго этажа. Плакат с певичкой поместился в рот только наполовину, и улыбка на напомаженном личике, что трепетало прямо перед лицом, светилась издёвкой. Юра не обращал на неё внимания. Он смотрел на карту — карту из колоды таро, которая изображала висящего вниз головой мужчину.
Хорь закашлялся и проснулся, едва не свалившись со стула.
Блог на livejournal.com. 08 мая, 03:01. Начал устанавливать для себя правила.
…За правилом номер один идёт входная дверь, рядом с которой лучше не задерживаться. Одно из бесхитростных развлечений, когда я часами наблюдал за шастающими по лестничной клетке соседями, стучал по двери, надеясь, что кто-нибудь остановится и обратит на меня внимание, отошло в прошлое. Сейчас глазок каждый раз поворачивался в мою сторону. «Не смотри», — говорил я ему, скользя мимо. Длинные волосы начинали шевелиться, их танец завораживал. Скрип становился нестерпимым, как скрип вилки по стеклу, но в то же время отчасти приятным. Я зажимал руками уши, отворачивал лицо и пробирался по стеночке. Назвав это существо сестричкой, я проникся к ней некоторым сочувствием: она, как и я, похоже, отчаянно желала свободы. А теперь, после того, что случилось между нами, к этому прибавилось чувство вины и трусливый страх — захочет ли она отомстить за боль, что я ей причинил?..
Следующее правило касается человека в кресле — самого живого из мёртвых людей, каковых мне доводилось видеть. В записках матери он фигурирует как тяжело, но не безнадёжно больной, которого пытаются поставить на ноги при помощи нетрадиционной медицины, вроде акупунктуры и сомнительного КРАСНОГО ПОДАРКА, но, входя в комнату с тарелкой экспериментального куска чёрствого хлеба, я неизменно вижу, что у него сломана шея.
Что касается морали, она тут проста. Раньше я написал бы: «Жрать только на кухне», но с возникновением там новой жизни, я, наверное, вообще перестану есть. Мои запасы почти не уменьшаются. Ем едва ли раз в день, по две столовых ложки каши, размоченной в воде. Я же всё время на одном месте, к чему мне калории? Но меня они не волнуют. Чувствую себя отлично.