Узники Кунгельва (СИ)

— Кого-то ищете? — спросили за спиной.
Алёна не сразу заметила в дверном проёме человека. Больше всего он напоминал бумажную фигурку, что выползла на специальных полозьях в предназначенное для неё окошко в детском театре.
— Да, я пришла к врачу.
— Больница закрыта на реконструкцию. Уже не первый год.
На крыльце стоял маленький сгорбленный человечек. Несмотря на невзрачный внешний вид, в руках его чувствовалась незаурядная сила. Этакий Квазимодо современного мира, с полным, дряблым лицом, торчащими на висках нечесаными чёрными волосами и такими же усами над верхней губой, с курносым носом, высоким, чистым лбом, напоминающим доску для рисования, и двумя блестящими круглыми стёклышками очков, между которыми изгибалась ниточка дужки. По опыту Алёна знала, что люди с такой внешностью могут выглядеть куда старше, чем есть на самом деле. Возможно, ему не больше тридцати пяти-сорока лет. Она вдруг вспомнила, что видела это лицо в окне, когда такси выруливало из-за угла.
— А вы кто? Вы рабочий? Скажите, где найти человека по имени Мусарский?
И сразу же поняла, что сморозила глупость. Конечно, этот мужчина не рабочий, на нём же халат. Грязный возле воротника и жёлтый в подмышках, но всё же.
Дождь усиливался. Град капель по козырьку крыльца делал звуки невнятными, словно сквозь подушку. Алёна вспомнила про зонт, который одолжил ей Пётр Петрович, и подумала, что оставила его в машине, но потом обнаружила его прислоненным к перилам.
— Вы пришли по адресу, — торжественно провозгласил человечек. Девушка мимоходом подумала, что, наверное, жители просто здесь не умеют говорить по-другому. Именно такой, печальный и загадочный тон и даёт им ось вращения. — Мусарский — это я. Практикующий врач по разным болезням.
— По разным? Но мне нужен особенный врач…
— Пётр Петрович мне сказал, — перебил человечек. Что-что, а тактичность явно не входила в список его достоинств. — Я проработал акушером почти тридцать лет — до того момента, как закрылась эта больница. Уж конечно (взгляд поверх очков) я сумею справиться с вашей проблемой. Прошу вас, проходите. Не стойте на пороге.
Алёне показалось, что внезапно потяжелевший воздух имеет для человечка какое-то особенное значение. Как для рыбы, которая, прожив долгое время на берегу и отрастив ноги, вернулась в первоначальную стихию. Её саму, от кончиков пальцев в неудобных кедах и до самой макушки, окатывало волнами облегчения. Этот дождь… будто женщина, что ждёт с работы мужа, слышит по радио об аварии на шоссе: «со смертельным исходом», говорит диктор, и вязание мягко выпадает из пальцев — прямо в лапы коту. Она понимает — это он… Это ощущение сложно связать с облегчением, но так оно и есть. Любое ожидание, даже самое рутинное — тяжкая ноша.
Внутрь заходить не хотелось. Помещение выглядело давно заброшенным. В таких не случается ничего хорошего. В «Тёмной башне» Стивена Кинга на мальчика Джейка, например, напал монстр из штукатурки. Алёна сомневалась, что приземистое белое здание захочет прихлопнуть её как муху, но здесь явно было не всё в порядке.
Что-то под желудком снова дало о себе знать. Резкая, тянущая боль, локализованная в самых деликатных её органах, усилилась; девушка буквально чувствовала шарик гнилой плоти, что необходимо было удалить. Ради их брака. Ради всего прекрасного, что должно было случиться, но не случится… она в любой момент могла вспомнить шершавость того медицинского бланка, на котором было написано заключение.
Алёна переступила порог. Человечек посторонился, закрыл дверь. Она шла не оборачиваясь, а он семенил следом и подсказывал вкрадчивым голосом: «Направо… теперь налево».
Помещение нимало не напоминало советские больницы, где на стенах пациенты выводят дрожащей от беспричинного страха рукой собственные имена. Скорее, походило на место, из которого всех выдуло гигантским вентилятором или засосало в гигантский пылесос. Тут и там в палатах валялись матерчатые сумки, вещи из которых устилали пол равномерным ковром. Простые светлые обои полопались, показав неаппетитную изнанку, по потолку бежали трещины. Эхо шагов каталось из комнаты в комнату, как кожаный мяч, набитый чем-то рыхлым и не слишком приятным.
 
— Почему он не сказал, что поликлиника закрылась? — спросила Алёна, имея в виду метрдотеля.
— Потому что не мог, — не слишком понятно выразился доктор. Тонкий рот его раздвинулся в улыбке, и, увидев жёлтые зубы и синюшные дёсны, Алёна подумала, что в этой улыбке есть что-то похабное. Глаза за круглыми стёклами очков сверкнули алчным блеском. — Он мой должник. Он знает, что я больше не работаю… официально. Меня попёрли с работы в связи с сокращением, но я не мог допустить, чтобы мои бесценные знания сгнили в кресле перед телевизором, и поэтому принимаю теперь в частном порядке.
Алёна сделала медленный глубокий вдох.
— Вы можете мне помочь?
— За этим вы и здесь.
Последняя дверь, которую распахнул перед ней доктор, вела в обжитое пространство. Оттуда разило не штукатуркой, а протухшими фруктами, содержимым врачебных скляночек и ещё более странным запахом, напоминающим природный газ. Алёна вдруг подумала о клоунах. Ей не хотелось туда заходить, но есть в жизни каждого из нас моменты, когда понимаешь, что от тайны, которая собирается тебе открыться, невозможно сбежать. И тогда единственным логичным шагом будет шаг вперёд.
На двери она увидела табличку: «Мусарский В.И., врач-акушер первой категории». По крайней мере, в этом Пётр Петрович не обманул. Позолота осыпалась с тиснёных букв, но они всё равно выглядели важными и страшными, словно стая гусей, которая описывает круги над головой потерявшегося в полях ребёнка.
Она с неохотой села туда, куда ей предложил доктор — на коричневый кожаный диван, — и сразу же первая пошла в наступление:
— Итак, как же такого хорошего специалиста как вы отправили в отставку?
Доктор подошёл к окну, посмотрел сквозь запылённое стекло наружу. Потом опустился в крутящееся кресло с протёртой на подлокотниках обивкой и сцепил над большими круглыми пуговицами халата на груди пальцы.
— Вы не поймёте.
— Так попробуйте объяснить.
Какое-то время он колебался. Потом сказал:
— Я хоть и не композитор, но мои методы сродни музыке. Музыке, которую не понимало предыдущее поколение. Вы знаете, что многие называли музыку Бетховена бессвязным и уродливым набором звуков? Кто теперь помнит их имена? Никто.
Он посмотрел на Алёну своими внимательными, острыми глазами, а потом вдруг расхохотался:
— Всё это я сказал вам, чтобы потрясти перед вашим носом своим великолепным павлиньим хвостом. Не принимайте близко к сердцу! Никто меня в шею не гнал, если хотите знать, я сам добился своего увольнения. Чтобы отойти от канонов и написать свою музыку, требуется свобода… и время. И клиенты, достаточно безумные, чтобы явиться ко мне на приём.
— С мозгами у меня всё в порядке, — резче чем требовалось сказала Алёна.
Он подался вперёд и развёл в стороны руки, родимые пятна, которыми был усыпан кончик носа, побагровели. Алёна почувствовала резкий запах имбиря — казалось, он исходил от кулона на его шее. Сначала девушка подумала, что это распятие, но сейчас поняла что это не так. Только формой кулон походил на двенадцатиконечный крестик, но в середине не Христос, а что-то, напоминающее фигуру человечка, висящего кверху ногами. Впрочем, чем больше девушка разглядывала подвеску, тем меньше виделось ей в этой фигурке сходство с человеком: слишком короткие руки и чересчур длинные, гипертрофированные ноги, похожие на лягушачьи лапы; тупая, маленькая голова. Из какого металла изготовлено украшение, разобрать было трудно. От частых прикосновений оно приобрело буро-зелёный оттенок. Фигурка показалась Алёне любопытной, она порождала череду непонятных, чарующих образов.
— А вот это нам ещё предстоит установить. Вы же пришли ко мне. Сама, по доброй воле. Правда же?
Мерзкий маленький человек… Алёна всё больше проникалась к нему отвращением. Потирая локти, она неотрывно глядела, как мужчина откинулся на спинку своего неудобного кресла и снова сцепил на груди пальцы.