Узники Кунгельва (СИ)

— Я была сама не своя, — покаялась Алёна.
— Ты побывала и солнцем и луной, и это зачтётся. Когда-нибудь ты станешь путником, который потеряет дорогу, когда чьё-то другое солнце загородит чья-то другая луна. Слышишь меня, птичка?
— Я слышу, но не понимаю.
Алёна приподнялась и помассировала бока, пытаясь вернуть телу подвижность.
— Всё возвращается. Всегда возвращается. Иногда, когда человек уже мёртвый и снова живой, иногда раньше, — сделав паузу, индеец стал раскачиваться из стороны в сторону. Одеяло, которое непостижимым образом держалось на шее и оставалось запахнутым, скрывало его колени. — Я не сердитый на тебя, птичка, но ты теперь должна смотреть в оба. Обещай, что будешь смотреть в оба. Я должен сердиться, но не могу. В мои внутренности теперь проникает ветер и вода. Стражи убежали, прослышав о том, что в Риме варвары разрушили все колонны, вот почему я не сердитый. Но законы природы не теряют бдительность. Они теперь будут за тобой наблюдать, я чувствую их взгляд… и ещё вижу, что ты всегда должна доверять своим инстинктам. Как лань, что прошивает леса и пересекает водоёмы, но держится дальше от лужаек.
— Я всё ещё тебя не понимаю, — беспомощно сказала Алёна.
— Время будет, поймёшь, — его зрачки, вяло движущиеся в белковой оболочке, вдруг из чёрных стали белыми. Позже Алёна думала, что возможно, так упал свет, но подсознательно всегда понимала, что видела то, что видела. — У меня есть ключ, и я дам его тебе. Ты должна беречь его, так как он может спасти жизни. Много жизней. Я вижу две, но может, и больше. Этот ключ звучит и выглядит, как полосатый кот. Всегда остерегайся полосатых небесных котов. Твоя жизнь никогда не будет прежней. И наша жизнь тоже. Всех нас.
— Это странный совет, но… я постараюсь ему следовать.
Снова шаркающий звук. Пока Алёна обдумывала только что услышанное, индеец Большое Ухо пятился к двери. На его губах была улыбка — обычная улыбка умственно отсталого человека, улыбка ребёнка, за которой не таится никаких условностей, никаких «но».
— Жалко их, — сказал он, прежде чем растворится в сумраке за дверью. — Тебе не нужно было это видеть, птичка. Я хотел тебя задержать, но не успел. Ты уже ушла дорогой снов.
Дверь тихо закрылась.
— Но мне необходимо было это увидеть, — сказала, оставшись в одиночестве, Алёна. Держась за перила, она встала на ноги. Наполовину пустые души не знают покоя, пока не найдут чем себя заполнить.
Она оказалась в отеле спустя полчаса, смертельно замёрзшая, с больным горлом и студнем в лёгких. Пётр Петрович вышел из-за стойки, чтобы поддержать её под локоть, а после раздобыл плед, резиновую синюю грелку и чайник с травяным настоем. Он позвал Сашу, а та созвала общество синих горошин, развернув по всем фронтам наступление на ангину и воспаление лёгких, атакующих ослабленный организм Алёны Хорь.
— Тебе нужно пить больше жидкости, — говорила Саша. — Непременно с мёдом и вареньем. Несмотря на уединённость этого места, здесь хватает даров природы. С началом осени Пётр Петрович запасается ими в немереных количествах. Буквально набивает все кладовые. Но знаешь, милочка, зима здесь долгая, и к тому времени, когда начинает таять снег, не остаётся почти ничего.
Девушка только вымученно улыбалась и кашляла в платок.
— Не могу дождаться, когда вернусь домой, — сказала она.
Саша уронила ложку, извинилась, отправила кого-то из женщин помоложе за новой, на кухню, а сама долго и пристально разглядывала лицо своей подопечной.
Поддерживая под руки, её отвели наверх и уложили в постель. Попугая не было: по словам Саши, Чипса теперь обитала в кафе, идеально оттенив расцветкой своих перьев тягучие арабские мотивы питейного заведения.
— Нет, — ответил кто-то из женщин на вопрос Алёны. — Ни разу не слышала, чтобы она говорила.
Юру с позавчерашнего дня никто не видел. Выкроив момент между посещениями сердобольных постояльцев, которые, не отмыкая сердца и растягивая губы в фальшивых улыбках, несли конфеты, печенье, бутерброды и всякие другие яства, появился Пётр Петрович. Откинув край одеяла у ног Алёны и осмотрев ступни (она попеременно то не чувствовала их совсем, то едва сдерживалась от крика, когда их пронизывали иглы боли; переохлаждение — на редкость неприятная штука), он тихо сказал:
 
— Сегодня ночью сгорел дом отдохновения для Усталых. Собирался туда вчера вечером, но у меня заныло сердце, и я остался дома. Не знаю, что там произошло. Ничего не осталось. Сейчас на месте работает бригада МЧС. Ваш муж тоже мог быть там.
— Кто-нибудь выжил? — спросила Алёна, вспоминая своё пребывание в «Зелёном Ключе» как страшный сон.
Пётр Петрович покачал головой. Когда появилась бледная, как тень, Саша с ворохом таблеток парацетамола и аспирина, старый метрдотель, неловко поправив шапочку, испарился. Провожая его взглядом, Алёна видела, как он потрясён.
Таблетки она пить не стала, предпочтя им глубокий, живительный сон без сновидений.
 3 
 
Юру нашли ближе к вечеру. Вениамин Витальевич, коренастый, молчаливый мужичок, на праздновании дня рождения которого им довелось побывать на второй день после приезда, нашёл его сидящим на скамейке в одном из мрачных крошечных скверов с памятником каким-то давно забытым людям и привёл в отель. Хорь выглядел как человек, который вышел из дома за хлебом и заблудился в причинно-следственных связях, составляющих его жизнь. Свитер стоял колом от снега и льда. Кто-то из прохожих, проявив несвойственную местным жителям сердобольность, поставил рядом бумажный стаканчик с горячим кофе, и снег, уже к тому времени покрывший некрашеные доски, таял вокруг донышка до тех пор, пока кофе не остыл.
Покинув пепелище «Зелёного Ключа», он отправился на улицу Заходящего Солнца и нашёл квартиру Валентина незапертой. Внутри царил дух места, давно покинутого людьми. Дыру в стекле кто-то прикрыл картонкой. Уходя, Юра почувствовал запах Алёнкиных духов, но подумал, что ему мерещится. Они разминулись буквально на сорок минут.
Пётр Петрович смотрел на Хоря как на приведение.
Узнав, что Алёна наверху, Юра в три прыжка взлетел по ступеням.
— Разбудите её! — закричал он, ворвавшись в номер и распугав женщин, которые ходили вокруг Алёны на цыпочках, не зная как ещё проявить свою странную, неуклюжую заботу. — Ей нельзя спать! Она же снова исчезнет!
Бросился к жене и принялся трясти, пока её веки не вздрогнули и не поднялись. После чего упал поперёк кровати ей на грудь и зарыдал. Чувствуя, как вздрагивает тело мужа, Алёна высвободила руки и тихо положила их ему на спину.
— Я никуда больше не исчезну, — шёпотом сказала она, наблюдая трещинки на белом потолке. — Клянусь.
Когда всхлипывания почти сошли на нет, она спросила:
— Ты готов уехать?
Юра был готов. Откровенно говоря, ему не верилось, что на свете есть другие места, кроме Кунгельва, задумчивого озера и мрачных лесов. Блуждая по городу, учитель вспоминал ночной разговор с Сашей, её слова: «Моё сердце вскрыли жертвенным ножом и аккуратно слили оттуда всю боль». Он ждал, что с ним вот-вот это произойдёт.
— Если вам нужно уехать, — с беспокойством сказал Пётр Петрович, который всё время крутился неподалёку, — лучше сделать это уже утром. Снег здесь ложится раз и навсегда, а дороги начинают чистить только когда в скорой помощи, застрявшей на выезде из какого-нибудь села, умрёт первый за сезон пациент.
— Мы поедем сейчас, — решил Юра, приведя себя в порядок и одолжив из гардеробной Петра Петровича новую порцию сухой одежды.
Кажется, старый метрдотель их побаивался. Он безнадёжно глянул в окно, где темнота заварилась в густой кисель, и махнул рукой.
Провожать супружескую пару высыпали почти все обитатели гостиницы. Машина, отремонтированная, уже стояла на парковке (два часа назад портье отправил к «Луже» автотехника с ключами), и, услышав под окнами звук мотора, они наконец поверили, что уезжают.