Узники Кунгельва (СИ)

— Ты не знаешь, — сказал учитель, не скрывая разочарования. Фраза показалась ему сущей бессмыслицей. — Её нет там, внизу, но ты не знаешь, где она есть. Что теперь? Убьёшь меня?
Он ждал ответа до тех пор, пока биение мысли лосиного пастуха не пропало, а ноги не начали замерзать. Вновь пошёл снег, он таял прямо в полёте, орошая пепелище слезами. Услышав грохот, Хорь нашёл в себе силы поднять голову.
Водолаз уходил по коридору прочь, и стены складывались за ним, как карточный домик. Выйдя из почти сгоревшего дома со стороны веранды, он направился к озеру. После каждого шага наклонялся и подбирал кишку, наматывая её правой рукой на левую. Останки дома осели, вздохнув, как погибающая лошадь.
— Почему ты пощадил меня? — в отчаянии закричал Юра. Его очки запотели, с кончика носа капала вода.
Нет ответа. Шаги затихли вдалеке. Должно быть, от света горевшего дома проснулись птицы и образовали высоко вверху, над кронами деревьев, ровный круг, нимб над сгоревшим дотла домом отдохновения для Усталых. Они кричали почти человеческими голосами, а Юра плакал навзрыд, как младенец. Как старик, только что осознавший, что всё время ушло безвозвратно, и ничего уже не будет так, как прежде.
Прошло довольно много времени, прежде чем он заставил себя встать. Пепелище грело его почти до утра. Со стороны озера что-то ещё догорало, плюясь в небо снопами искр. Когда Хорь на дрожащих и подгибающихся ногах подошёл к озеру, луна уже закатилась за кромку деревьев. Стало очень темно — стоило сделать шаг под сень деревьев и отвернуться от огня, как невозможно было разглядеть даже большой палец на собственной вытянутой руке. Несколько минут стоял, глядя выдающийся вперёд пирс, зябко ёжась и растирая плечи. Он ожидал, что, возможно, ближе к утру рыбаки выйдут на озеро и подплывут поближе, посмотреть, что случилось, но вёсла не торопились баламутить воду. Голубое пятно почти сливалось с менее глубокой частью озера.
— Просто чёртов сон, — сказал он себе. — Галлюцинация.
Но три обгорелых тела говорили сами за себя. Без голов похожи на свиные туши. Коляска Спенси у кромки берега; Юра видел только высокую спинку, словно её хозяин, любуясь ясной ночью, просто уснул, уронив голову на руки. Пистолет где-то потерялся. Пытаясь разглядеть его в грязи, Юра заметил краем глаза движение на воде, но, подняв голову, увидел только круги. Если бы его спросили: «Что ты видел?», Юра рассказал бы о змеином теле, что показалось над озером, разрушив дорожку света, оставленную луной на память.
Если бы его спросили, зачем водолаз-утопленник, лосиный пастух, сделал то, что сделал, он бы ответил, что письмо дошло до адресата и вернулось с ответом.
Взявшись за ручки инвалидного кресла и стараясь не смотреть вниз, Юра отвёз уродца к пепелищу и оставил там, удостоверившись, что жара достаточно, чтобы плед, под которым укрывался Спенси, загорелся. После чего побрёл прочь по едва приметной тропинке, так ни разу не оглянувшись.
 4 
 
Запах цветущих ирисов и искорки болотной клюквы — всё фальшивое, как конфетные фантики. Яркое, как картинка, и даже вода пропитывает кроссовки вполне правдоподобно, и как-то по-особенному душераздирающе кричит выпь, но в том-то и фокус, что действительность обычно не содержит в себе ничего выдающегося. Она просто есть, и этим довольна.
Через пять минут Алёна увидела разрыв.
Просто болота сначала потеряли в цвете, а потом и вовсе пропали, образовав дыру абсолютной пустоты с рваными краями и пучками бесцветной травы и вьюна, свисающего вниз. Дыра круглая, диаметром около семи метров.
Мир, придуманный маленькой девочкой и воплощённый в жизнь безграничной её фантазией, теперь, с исчезновением создательницы, просто истаял, погас, как пламя свечи, которую накрыли стаканом.
Печальное зрелище. О поросшие мхом руины нельзя было даже отбить ногу.
— Ты встречал тех, с кем эта девочка, Мария, общалась в заточении? — спросила Алёна, следуя за Валентином и стараясь не сходить с тропы. Попасть в червоточину означало смерть. Каким-то образом она это понимала.
 
— Исчезли, сразу, как она ушла, — прогудел Валентин. — У малютки была потрясающая жизненная сила. Её хватало на то, чтобы одушевить целое племя аборигенов. Когда она пропала, они просто сели и сидели, пока не растаяли в воздухе. Ну, или не провалились куда-нибудь в тартарары. Я по ним не больно-то скучал.
Повернулся, чтобы удостовериться, что Алёна не отстаёт, и та в очередной раз с холодком в груди отметила его несходство с человеком. Складки кожи, меж которыми блестели злобные, неподвижные глаза, напоминали осиное гнездо, уничтоженное мелким хищником.
— Куда ты меня ведёшь? — спросила она.
— Туда, где всё началось. Ты заслужила знать правду, но эта история будет неполной, если рассказать её в неверном месте.
— И без Акации?
— Акация моё золото. Только из-за неё я до сих пор не свёл с собой счёты.
Эта фраза вызвала у неё отрицание. Несмотря на то, что, читая дневник, она испытывала по-настоящему живое чувство, сейчас Алёна не могла представить, как этот странный человек мог проявлять к кому-то сочувствие.
Углубились в мокнущую чащу, исполненную треска и влажных шлепков и кваканья лягушек, прячущихся глубоко под корнями. Валентин шёл впереди, отмахиваясь от паутины и что-то бормоча. Алёна засмотрелась на то, как быстро заполняются водой оставленные им следы, и проглядела хижину, показавшуюся впереди. Сложена из цельных неструганных брёвен, она походила на охотничью избушку, которую усталые егеря делят с браконьерами, естественно, в разное время, и оставляют друг другу мелкие гадости, вроде тушки дохлого зверька или слабительного чая в коробке из-под «Беседы». Дверь распахнута настежь, рядом обложенное камнями кострище, в котором набросано веток, уже давно промокших. Ржавый чайник показывает носик из пучка сухой травы.
Валентин бесстрашно вошёл внутрь. Прежде чем последовать за ним, Алёна огляделась, прислушиваясь к звучанию влажного биома. Яркий и пустой, как фальшивые ёлочные игрушки. Небо как натянутая голубая ткань с белыми мазками краски… но при всём при этом нельзя не признать силу воображения, которая его породила.
— Как она исчезла? — спросила она.
— Просто взяла и растворилась в воздухе, — ответил Валентин откуда-то из глубин дома. Несмотря на то, что строение состояло из единственной комнаты, голос звучал так, словно несколько раз натыкался на стены или заблудился в большой вазе. — Кратер, который мы с тобой огибали, на том самом месте, где я встретил Марию — в первый и последний раз. Никогда не забуду взгляда, которым она меня наградила. Всё поняла, понимаешь, всё! Как бы я ни хотел предстать перед ней «человеком приятной наружности и с пламенем в очах», она увидела червя. Проследила мою жизнь от первого крика. Я полагаю, в таком случае она должна была хотя бы хоть чуть-чуть проявить сочувствие, узнав, в каких условиях я взрослел. Но она этого не сделала. Отворачивалась от моих страданий, можешь себе представить? Неужели она не понимает, что всё, что случилось потом, было оправдано?
— О чём ты говоришь? — спросила Алёна, счищая грязь с кроссовок о порог хижины и входя внутрь. Никого. Тёмное помещение с единственным оконцем, сквозь которое пучком проникает свет. Замазанные глиной стыки между брёвнами, гнездящиеся в углу грибы, мышиные лазы, нитка с сушёными грибами, тянущаяся от стены к стене, останки мрачной мебели…
— Сюда! — послышался голос Валентина. Он доносился из дальнего угла. Это очень тёмный угол, и совершенно пустой… или нет? Будто бы, что-то свисает там с потолка.
Вдыхая запах подберёзовиков и полыни, Алёна сделала несколько шагов по направлению к источнику голоса, и вдруг поняла, что на стенах появились обои. Бежевые, вертикальными рядами на них располагался простенький цветочный орнамент, местами с жёлтыми пятнами и пятнами гари. Вздрогнув, она оглянулась.
Интерьер изменился. Окно стало больше, обзавелось двойным стеклом и пылью между ними; как в странных, неосознанных кошмарах наяву, что мучили её перед самым отъездом из Питера, там, снаружи проплывала земля. Слои древней почвы, пронизанные ходами каких-то давно вымерших существ, прожилками красной глины, тускло блестящей в свете лампочки, правильной формы валунами, которые едва не царапали стекло своими гранями и иногда задевали жестяной карниз с глухим «клац». Со скоростью неторопливого гостиничного лифта комната ехала к земному ядру.