Узники Кунгельва (СИ)

Хорь мрачно подумал, что неплохо бы было окунуть уродца вниз головой в воду и держать, пока он не перестанет вырываться, и пару минут сверх этого. Через несколько слоёв ткани он чувствовал тепло его тела, липкий жар, который бывает у человека, страдающего от тяжёлой болезни.
— Витя живёт в семье рыбаков, вон там, — Юра показал. Мальчишка, оглянувшийся в этот момент через плечо, оставил одно весло и помахал, думая, что учитель что-то показывает ему, и Юра в ответ махнул несколько раз: мол, поторопись. — Он родился здесь. С твоих слов я понял, что вы предпочитаете приезжих, вроде нас с Алёной.
— Чаще всего, но причина совсем не в этом. Дело в вас. Глотка сама находит и приводит сюда жертвы. Она всегда здесь, но щупальца её раскинуты далеко окрест. Она чувствует людей беспокойных, бедняг, не нашедших своё место в жизни, и предлагает им наживку, на которую они клюнут. Местные же по большей части просто трусы, — Спенси говорил с открытым пренебрежением. — Даже выйдя из материнского чрева, они предпочитают сохранять позу эмбриона. Не поднимать голову. Не задавать лишних вопросов. Остерегаться чужаков: всё равно они скоро исчезнут без следа или поселятся где-то рядом, опустошив своё сердце, как мусорное ведро. Ощущают силу, текущую вокруг, но не делают ни единого движения, чтобы познать её. Стратегию эту нельзя назвать ошибочной, ведь слуги глотки — они называют нас блуждающими под дождём, можешь себе представить? — предпочитают их не замечать. Тухлое, залежавшееся мясо. Но такие, как твой юный друг…
— Дети. Они живые.
— Вот именно. — Спенси подумал и прибавил: — Некоторые из них. Волнуются, переживают, любопытствуют.
Он вернулся к старой теме:
— Ты ничего не добьёшься тем, что сейчас остановишь мальчишку. Только отсрочишь неизбежное и привлечёшь к себе внимание лосиного пастуха. С ним нелегко бороться. Думаю, не погрешу против истины, если скажу, что это самый сильный и самый жестокий из последователей глотки, — Юре показалось, что Спенси покачал головой. — После его ужина нашей бедной Серенькой приходится расстараться, чтобы отскрести от стола и многочисленных тарелок кровь, копоть и жир. Но у меня есть парочка идей.
Юра поднял брови.
— Думал, вы держитесь друг за друга. Как большая дружная семья из телерекламы.
Спенси фыркнул.
— Не хочу иметь ничего общего с этим чудовищем. Он… не только он, все они напрочь растеряли талант к размышлениям. Разве ты не видел своими глазами, когда заглядывал в их лица? Вчера, сегодня утром?
— А что ты сам? — спросил Хорь, почувствовав, как волна неприятия высушила нёбо и заставила его почувствовать резкую боль в горле. — Играешь что-нибудь?
— Только самые простые роли. Их даже можно назвать безобидными. Тяжёлые пакеты, которые тащит из супермаркета «Ешь и пей» усталая женщина. Не веришь? Я могу сложиться так, чтобы поместиться в среднестатистический пакет, так же, как в твой капюшон. Главное, поменьше дышать. Шорохи на чердаке, содержимое корзины, которую почти сошедшая с ума тётка, думающая, что везде таскает с собой сердце собственного мужа, боится открыть. Я паразит, который лишь усугубляет и без того пагубное состояние наших… как сейчас модно говорить, клиентов.
— И это заставляет тебя чувствовать ко всем остальным пропорционально большую обиду?
Юра ожидал, что Спенси придёт в ярость, но тот неожиданно согласился:
— А знаешь, возможно, и так. Никогда не смотрел на проблему с этой стороны. Предпочитаю думать, что у меня есть собственное виденье того, какими должны быть слуги великой глотки. Смотри, он сейчас причалит. Убери с лица это испуганное выражение и веди себя, как ни в чём не бывало. Поинтересуйся, нашёл ли он что-нибудь. Скажи, что тоже хочешь посмотреть. У меня есть план.
Юра поднял голову. Лодка развернулась к нему левым бортом, подставив правый под ток ветра. Уже можно различить под бейсболкой лицо мальчишки, и Хорь увидел на нём то выражение, которого боялся. Сильнейшее возбуждение, и это ещё мягко сказано. Одержимость.
— Эй, дядь Юр. Как я рад вас видеть! Я нашёл… я, кажется, нашёл настоящее сокровище! — мальчик запинался от волнения. — Склад оружия! И ещё, кажется, мертвеца! Настоящего немецкого пленника!
 
— Где твои друзья? — спросил Юра. — Петька, и этот, как его… Лопатный?
— В Караганде, — весело сказал мальчик. — Разве не понимаете? Это же сенсация, и я, как настоящий репортёр, должен раскопать её в одиночку. Но вас я могу с собой взять. Откровенно говоря, я очень рад вас видеть. Сплаваете со мной?
Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, мой уродливый компаньон, — подумал Юра и, сопровождаемый почти щенячьей радостью Витьки, перевалился через борт. Лодка оказалась более навороченной, чем ему виделось издалека. Помимо вёсел, здесь был новенький блестящий мотор «Yamaha», сейчас поднятый. Верёвка, в несколько слоёв свернувшаяся на дне, впечатляла своей толщиной. На другом её конце устрашающе поблёскивал крюк. Помимо этого Юра заметил оранжевый топливный бак, несколько наполовину полных канистр, какие-то шланги, зелёного цвета дождевик, две сложенных удочки, пучок спутанной лески, синие пластиковые коробочки со снастями и полиэтиленовый пакет с бутербродами, слишком искусно сделанными, чтобы автором-исполнителем их мог считаться подросток. Мама приготовила сына в школу, — понял Юра.
— Этим ты собрался достать своего водолаза? — спросил он, указывая на верёвку.
— Отец использует её, чтобы вытаскивать сети, — вскинув голову, сказал мальчик. — Только крюк другой, поменьше. А этот я утащил из сарая Пахомовых. Он выглядит точь-в-точь как пиратский.
— Сети сетями, — сказал Юра, испытывая некоторое облегчение, — но человека ты им не вытащишь. Помимо, собственно, массы человеческого тела, это ещё тридцать-сорок килограммов железа. Одни ботинки чего стоят!
— Ничего-то вы не знаете, дядь Юр, — весело сказал Васька. — В воде вес уменьшается. Я, например, легко держу даже чёрта лысого, когда он в воде, а я на пирсе или в лодке.
— Кого-кого? — переспросил Юра.
— Ну, лысый чёрт, — сказал Витя, садясь за вёсла. — Димка, что за шоссе живёт, в такой зелёной халупе с пристроем. У него вши, поэтому мамка уже второй год подряд бреет его налысо. Летом мы иногда ходим вместе купаться. Так что я бы и того поднял. Другое дело, как втащить его на борт, но это бы я тоже как-нибудь сообразил. Чай, не дурак.
Кажется, мальчишку не пугала перспектива близкого общения с покойником. Спенси за спиной издал короткий, тихий смешок, похожий на далёкий сигнал паровоза. Скрестив руки, Юра с минуту смотрел, как работают под курткой мышцы мальчика, потом сказал:
— Давай-ка я погребу. Тебе, наверное, тяжело.
Сменяясь (Юра оказался совсем не таким хорошим гребцом, как он думал), они погрузились в царство тумана, который, словно языки белого пламени, пожирал мир вокруг, а тот, с гниющими заживо деревьями, с остатками человеческих жилищ, с мокнущими у дальнего берега в воде покрышками, снова возрождался, как заправская птица Феникс. Начал накрапывать дождь, но озеро оставалась удивительно спокойным. Казалось, что у самой поверхности озера дождевые капли замедляли свой полёт и вливались в него осторожно, крадучись, боялись разбудить. «Из тебя я возник, к тебе я вернусь», — вдруг подумал Юра. Откуда эта фраза? Несколько секунд спустя он понял, что это озеро ему подсказало. Озеро — и дождь. Почти вся вода, что падает с неба в сезон дождей в октябре-ноябре, испаряется отсюда. Сила великой глотки держит облака вместе, словно стадо напуганных овец, делает их невосприимчивыми к ветру, и, щекоча им брюшко, добывает воду. Всё, что вышло — возвратится… Юра почувствовал, что поймал особенное настроение. Настроение осени и бесконечного, бескрайнего, бездонного существования личности, которая видела расцвет и падение империй. Которая сочувствует и королям, и грифам, пирующим на их костях, и каждого ждёт в своё нутро на красный бархатный диван, предназначенный для Гостя Дня. Ещё секунда-другая — и оно ускользнёт… ну вот, пропало. Между двумя вдохами прошла целая жизнь. Тем гроше теперь возвращаться к этой, недожитой.