8 марта, зараза! (СИ)

Свет лампы разливает золото по тёмно-русым волосам. Они почти горят, искрятся, сверкают. Ореолом.
Только в глазах — арктический лёд.
А ещё ладони у него очень красивые. Пальцы тонкие, длинные, аристократические. Сейчас они сжимают пистолет.
… их пятеро, он один…
… им страшно, ему нет…
— Асхадов, — начинает лысый, примирительно вскидывая руки, — ты не кипишуй. Мы её не тронули. И если девка твоя — может, и бабло за неё отдашь.
— Это не твоё дело, Семён, — низкий голос Асхадова остужает атмосферу. — А наше с Ржавым. Мы и решим. Вымелись отсюда. Живо. Все.
Он не повышает голоса ни на йоту. Просто бросает слова. Но… словно мечет ножи. И все они попадают в цель — амбалов как ветром сдувает.
И лишь когда они уходят, я вспоминаю, что у них тоже были пистолеты. Но они офигели так, что забыли об оружие. Впрочем, как и я.
Сижу почти голая на полу, всклоченная, зарёванная.
Смотрю на него — безупречного, идеального, изысканного.
И понимаю — влюбилась. По уши. До звёзд в глазах. Безвозвратно.
  
2(3)
 
Асхадов с некоторой брезгливостью созерцает тело, распростёртое у его ног. То есть меня.
И на меня — поздним откатом — набегает цунами стыда. Погребает, утаскивает в бездну, где хочется только выть, обняв коленки. Я сейчас, наверное, отвратительно-жалкая. И обнажённая! Перед почти незнакомым мужчиной! И он видел, как меня лапали!
Ааааа…
Закрываю лицо руками, чувствую, как горят щёки.
Я же теперь смотреть на него не смогу. Всё время буду этот позор вспоминать. Кажется, тот лысый ублюдок даже трусики на мне успел разорвать!
Асхадов хмыкает и протягивает мне руку, произнося с досадой, как непонятливому ребёнку:
— Живо вставайте! Простудитесь.
Вроде бы и забота, но сам тон — всё тот же, с режущей холодностью — заставляет меня реально замёрзнуть.
Клацая зубами, всё-таки цепляюсь за его руку — красивую, сильную, твёрдую — и в тот же миг меня вздёргивают вверх.
На какое-то мгновение я оказываюсь в его объятиях, и меня буквально околдовывает ароматом терпкого парфюма смешанного с дорогим табаком.
Сдуреть можно. Я хочу быть в этих объятиях вечно — твёрдых, будто из камня. Макушкой я едва достаю ему до середины груди. Рядом с ним мне так нравится чувствовать себя маленькой, хрупкой, беззащитной.
Только Асхадову не нравится — едва ли не морщась, он отстраняет меня от себя. Но всё-таки снимает пиджак и набрасывает мне на плечи, оставаясь в безупречно-белой рубашке, обрисовывающей его торс так, что, кажется, я могу пересчитать все кубики пресса…
Смущенно отвожу взгляд. Прячу нос в жёсткую, пахнущую им ткань. Пиджак так нагрет, что не скажешь, будто его носит ходячий айсберг.
— Нужно отвезти вашего отца в больницу, — констатирует Асхадов, и тут мой, перегруженный за день эмоциями мозг, с трудом осознаёт — посреди комнаты валяется мой, избитый и истекающий кровью, отец.
Бросаюсь к нему, падаю на колени, больно ударяясь ими об пол, обнимаю его и вою:
— Папа! Папуличка!
Меня довольно грубо оттаскивают и основательно встряхивают. И взгляд такой — сиди, молчи, не рыпайся.
Асхадов поднимает отца, удерживает его за плечи.
— Альберт Исаевич, вы можете идти?
Отец с трудом разлепляет глаза, понимает кто перед ним, пытается вырываться, хрипит, выплюнув кровь:
— Гектор, сука!.. Ты… ты… виноват…
— Верно, — резко отзывается тот, — виноват в том, что не посадил вас ещё тогда. Сейчас бы вы не валялись здесь в крови. А вашу дочь не пытались бы пустить по кругу отморозки.
Отец пытается ещё что-то бурчать, но Асхадов его не слушает:
— Алла, идите вперёд. Моя машина — первая у подъезда. Большая, чёрная, — он не называет марку, видимо, поняв, что я в них не очень, — откройте заднюю дверь, — швыряет мне ключи, — и ждите нас.
Я всё ещё немного заторможена и не сразу соображаю, чего он от меня ждёт. Но когда соображаю — мотаю головой.
— Я не могу выйти в подъезд в таком виде! — заливаясь краской, сильнее кутаюсь в его пиджак.
— Алла Альбертовна, вы — разумное существо? А то у меня начинают возникать сомнения. — Холодно, резко, утверждая факт. Без лишних эмоций. Разве что, чуть устало.
 
— Мне надо переодеться. Я быстро.
— У нас нет времени даже на ваше «быстро». Бегом в машину. Не заставляйте меня жалеть, что я опять влезаю в грязные делишки вашей семейки.
Через мои усталость и отчаяние всё-таки пробивается злость. Хватит мне унижений на сегодня!
— Мне вообще интересно, почему вы вдруг надумали нам помогать?
— Передумать обратно? — смотрит в упор, к полу взглядом приколачивает. Пытается достучаться до рациональной меня. Той, которая ещё способна вынырнуть из творящихся вокруг хаоса и жути. У него получается.
Киваю. Поднимаю ключи. Иду к двери.
Машинальные действия.
Асхадов прав в своём невысказанном: какое дело, что обо мне подумают соседи? У меня отец связался с бандитами! Моя мать в больнице! Меня чуть не изнасиловала толпа поддонков. Пробежать почти голой в одном мужском пиджаке через подъезд — это сущие пустяки по сравнению с тем, что уже случилось.
Руки дрожат, я не могу попасть в эту кнопочку с открытым замочком. Наконец, пульт тихо пиликает, сообщая, что машина открылась.
И почти сразу же появляется Асхадов, волокущий моего отца, как куль. Тот пытается упираться и, еле ворочая языком, тем не менее костерит нашего спасителя.
Белоснежная рубашка Асхадова вся в пятнах крови.
Он заталкивает отца на заднее сидение — широкое, как диван. И командует:
— Алла, в машину! И держите его.
Сам же садиться за руль.
Ещё одна новость для меня — раньше считала, что такие крутые типы передвигаются только с личным водителем.
Асхадов плавно выруливает, а я устраиваю голову отца у себя на плече. Мне всё ещё его жалко, хотя и зла на него неимоверно. Но невозможно столько лет любить человека, считать его самым лучшим, и вмиг разочароваться. Ты все равно будешь находить хорошее… Упрямо. Раз за разом.
Глажу отца по волосам, успокаиваю, будто он — мой ребёнок. А не наоборот. Папа то проваливается в забытьё, то приходит в себя и начинает плакать и просить прощения. Баюкаю его, а сама думаю, что и на Асхадова я не могу злиться до конца. Потому что… он не купил меня, он меня… спас. Мой герой.
И пусть он такой — колючий, резкий, холодный — от этого только привлекательнее.
Бросаю взгляд на дорогу и вдруг понимаю — мы едем не туда.
— Поликлиника же в другой стороне! — слова вырываются прежде, чем я успеваю их как следует обдумать.
Слышу, как Асхадов презрительно фыркает:
— Алла, на факультет музейных работников отбирают по степени кретинизма?
Я аж подпрыгиваю — уже не в какие ворота!
— Что вы себе позволяете?! — взрываюсь я. — Кто вам даёт право меня унижать?!
— Вы же и даёте, — всё так же холодно, ровно и презрительно отзывается он, — когда демонстрируете свои умственные способности. Я обычно так не делаю, но у вас сегодня тяжёлый день, поэтому объясню, а вы постарайтесь уловить, потому что повторять не стану. Какая поликлиника? Они сразу позвонят в полицию. Вам ещё полицию в это дело вплести не хватало. У вашего любезного родителя рыльце настолько в пушку, что он загудит за решётку первым. Да и Ржавый будет не рад.
Ржавый… Те амбалы говорили о нём. Похоже, их босс? Откуда Асхадов знает его? И почему бандиты его послушались? Он же был один… Да, вооружённый, но один.
В голову невольно лезут слова отца, о том, что Гектор, на пути к директорскому креслу, уничтожил отчима и сводных братьев.
Меня передёргивает.
Я избежала насилия, а сейчас — один на один (избитый отец не в счёт) с убийцей. Для которого нет ничего святого. Семью, обогревшую его, порешил.
 
— Откуда вы знаете Ржавого? — не удерживаюсь я. У меня сегодня просто «День неуместных реплик».
Асхадов хмыкает.
— Это имеет какое-то значение для вас? Достаточно будет, если скажу — он мой хороший знакомый.