Тихий маленький город (СИ)
Тут я не отказала себе в удовольствии рассказать Николаю Ивановичу кое-что из узнанной мною истории: «татьянинский» фарфор, часть семьи, уехавшая во Францию, замужество Татьяны Паисьевны и её дочери, дневники П.И. …
Он слушал с каменным лицом, только пальцы сцепил так, что костяшки побелели. Когда я договорила, произнёс:
– К сожалению, я всего этого не знал. Иначе не подписал бы доверенность, которую дал мне Костик.
– Доверенность на?..
– Я почти ничего не помню! – лицо Афанасьева болезненно скривилось. – Речь шла о каком-то судебном деле…
– Рассуждая логически, это могла быть доверенность на ведение судебного дела о реституции имущества. Земля принадлежала купцу Бухвостову, а потом по завещанию – Татьяне Паисьевне, ваше прабабушке.
– Господи, да какая реституция? Нет у нас в государстве вообще этого понятия. Я читал громкие статьи, даже потомок Суворова родовое имение выкупал, а не получил в возврат от государства!
Тут Крис спрыгнул с колен мужчины и стал потягиваться, как это умеют делать только коты: передние лапы, спина, задние, хвост… Всё вытянулось в струнку.
Тут в голове у меня кто-то прошептал: «Время потянуть!». Ну конечно!
– Вы без сознания были почти четыре недели, так? – спросила я.
– Так.
– А доверенность уже подписана, и её вполне можно было немедленно пустить в ход. Думаю, в этом и дело… Нет, даже не так! – Я вскочила и заходила по гостиной. – Ваш Сорокин – областная фигура, не местная. А областные власти поддерживают идею строительства моста именно там, ниже по течению. На этой самой вашей «родовой» земле! А ещё он дружен с местными лодочниками… Зря смеётесь, я тоже веселилась, пока мне не разъяснили, что это в Кириллове единственная реальная сплочённая сила. Но я-то здесь три месяца живу, а вы – всю жизнь, как же вы этого не поняли? И тот «персональный водитель», которого он нанял, тоже в эту теорию вписывается… – я перевела дух и договорила. – Земли вам никто не вернёт. Это понимает и Сорокин, не хуже всех прочих. Но суд – это время, понимаете?
– Суд – это очень долгое время, – кивнул Афанасьев.
– Значит, стройку начинать нельзя, пока идёт суд из-за одной из возможных площадок строительства. Окончательный проект не может быть принят до судебного решения.
– В этом случае у Кости и его… компаньонов есть возможность продавить свой вариант. Удобный им.
– Полагаю, что так.
– Погодите, но зачем тогда была эта… опера «Кармен» с ножевыми ударами? Если бы я умер, доверенность стала бы недействительной!
– Вы ж не умерли? – я вдруг ужасно устала; села в кресло и вытянула ноги. – А если бы ноги протянули в том подвале, права унаследовала бы ваша жена и новорожденный ребёнок.
– Сомнительные права. И дыр в этой теории полно.
– Ну да, она вся построена на сомнительных основах, – согласилась я. – И дыр полно. Но это единственная версия, которая объясняет идиотские поступки участников пьесы. Сюда одно не вписывается…
– Что?
– Ритуал в церкви. Как будто его проводил кто-то другой.
– Я вчера кое-кому позвонил и спросил об этом. Официальная версия – мальчишки, школьники-подростки, возомнили себя сатанистами и стали вызывать… сами знаете кого, – сообщил Афанасьев.
– А вдруг в этом случае официальная версия совпадает с реальной?
Мы посмотрели друг на друга, и я первой отвела глаза. Человек, который довольно долго был в городе главным полицейским, не может не знать цену официальным версиям.
Тряхнув головой, я вернулась к прежней теме.
– Скажите, Николай Иванович, а что вы пили тогда?
– Коньяк, армянский. Я ничего другого и не пью, это всем знакомым известно.
– А ваш приятель?
– Он крепкие напитки не держит, – ответил он с некоторым превосходством. – Вино, белое. Не помню уже, какое.
– А кто-нибудь вас провожал домой, не помните?
– Никто, – лёгкое недоумение прозвучало в его голосе. – Там дороги-то пятьсот метров до мостика и двести – до моего дома. Чего меня провожать? Я не девушка! Да и кто бы в этом городе рискнул на меня напасть?
– Ну вот напали же, и в этом городе… А Валерка, лодочник, он местный?
– Родился здесь, отсидел… довольно долго, кстати, за непредумышленное убийство. В драке. Потом мотался где-то и примерно год назад вернулся в Кириллов. Мы за ним, естественно, присматривали, но он работал и вел себя тихо.
– Где работал?
– Да вот лодку купил, перевозом и занимался. Артель у них.
– А сейчас?
– А сейчас я здесь никто, и звать меня никак, – Николай Иванович тихо засмеялся. – Вы в курсе, что меня отправили в отставку? Так что о нынешнем положении дел докладывают кому-то другому. Не знаю, кого там назначили, и, правду говоря, знать не хочу.
Он поднялся, не опираясь на трость, и рассмеялся снова:
– Вы мне ногу заговорили? Не болит ведь!
– Это только зубы заговаривают, Николай Иванович, да и то – легенды.
– Ну, как скажете. Спасибо за чай, за варенье, за лекарства… И за вашу теорию тоже спасибо. Не то чтобы это было важно, но доверенность я, пожалуй, отзову. Мне теперь тот мост без надобности.
Я проводила его до дверей. Уже возле выхода он повернулся и сказал:
– Отца я ненавидел.
И быстро, совсем не хромая, ушёл.
Только через полчаса я сообразила, что не задала одного важного вопроса: не носил ли лодочник Валерка кличку «Гвоздь»?
Часть 12
Разгадки
Утро пятницы началось для меня со столярных работ.
В кладовке я давно заприметила большую чертёжную доску, только руки всё не доходили с ней что-нибудь сделать. Варианты были самые разные, от изголовья кровати до рекламного щита. Но рекламу мне и моим травам во вполне достаточном – иногда даже избыточном! – количестве создавали соседи, а кровать отлично служила и без изголовья. Всё равно я не умею читать лёжа.
Я поставила эту самую доску на старый деревянный стул, посмотрела и осталась недовольна результатом. Вытащила телефон и позвонила Егорову.
– Ты ко мне едешь?
– Да-а… – в голосе прозвучало опасение.
– Тогда, пожалуйста, зайди в магазин для художников, он есть на набережной, и купи самый большой мольберт, какой у них будет.
– Мольберт? Точно?
– Да. Ну, то есть, можно и кульман, но это будет дороже, по-моему. И я не знаю, где его искать.
– Больше ничего не надо?
– Если найдёшь – лист пластика размером примерно… минутку, погоди! – достав рулетку, я смерила доску. – Размером примерно сто двадцать на сто сантиметров.
– А краски не нужны? – голос у майора был такой спокойный, что я заподозрила: не получу я ни мольберта, ни прочего.
– Краски не нужны. Можешь прихватить цветные маркеры, но это не обязательно.
– Ладно, заказ принят.
– Когда тебя ждать?
– Ну… Я предполагал, что буду минут через сорок, но теперь это откладывается. Возможно, надолго.
– А ты поторопись! – и я отключилась.
Ладно. Значит, часа полтора у меня есть даже два. И время самое подходящее – утро, окно лаборатории выходит на восток, и в него светит солнце.
Я принесла воду из колодца – слава богу, он есть у меня во дворе, свой собственный. Написала объявление: «Занята до 12.00» и повесила его с наружной стороны двери. Уже проверено, действует идеально, никто не сунется. Изгнала из лаборатории кота, достала серебряную миску и налила в неё свежей воды. Поставила миску на подоконник у раскрытого окна, впитывать солнечные лучи. Сняла кота с лабораторного стола и отправила на кухню, к миске с едой. Достала из шкафчика травы: шалфей, ветреницу, любисток, душистый табак, корень лопуха и ещё кое-что, что называть не стану. Снова выгнала кота и закрыла дверь на замок. Прислушалась к себе: всё?
Всё.
Сняла всё металлическое, включая крестик и обереги, накинула льняную рубашку и начала размеренно выговаривать слова, записанные Агнией Николаевной в тетради «Твари» и прочитанные мною вчера на смёрзшихся страницах. Давние слова, редко используемые, почти потерявшие смысл для сегодняшних людей. Я творила загово́р от зла для этого дома, для этого города, для всех, кто входит в него с миром.