Палач

– Что верно то верно, – не развивая больше эту тему, Джеймс молча поднял рюмку и, не чокаясь, выпил. Водка разлилась внутри обжигающим теплом, и он некстати подумал о подростках и «Гордонсе». Русские пьют «Гордонс», он – водку. С миром определенно что-то творится. Хотя тот «Гордонс» наверняка подделка. Некстати вспомнилось, как они с Хилари целовались на причале – под шум волн, запивая поцелуи вином и подставляя лица соленым брызгам. Лунная дорожка отливала серебром, а море казалось черным.
Какое-то время они ели молча, как будто Мельников поймал его настроение и не спешил нарушать тишину. Светильник на кухне – желтый конусообразный абажур – отбрасывал треугольную тень на стену. В темноте за окном отражалась вся небогатая обстановка: старый кухонный гарнитур, приютившаяся у стены стиральная машинка, холодильник, стол и они сами.
Петр не выдержал первым. Он отодвинул тарелку и пристально, испытующе посмотрел на Джеймса.
– Семь месяцев в глуши. Решил остаться там навсегда?
– Была такая мысль.
Джеймс поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Они познакомились в декабре две тысячи десятого, когда Джеймс приехал в Россию на обучение. Руководитель оперативной службы Ордена Москвы, коренастый брюнет со шрамом, перечеркнувшим лоб, висок и зацепившим щеку, наводил ужас на всех новичков своей жестокостью. Вопреки расхожему мнению, «метку» Петр получил в Чечне, а не во время одной из многочисленных операций по захвату измененных, которые проходили под его началом.
Мельников стал его наставником и командиром, и во многом благодаря ему Джеймс был до сих пор жив. Он рассказал ему не только о тактике и стратегии, но и об уловках и трюках измененных. Петр не скрывал, что хотел заполучить Джеймса в свою команду – результаты, которые он показывал на полигоне и в игровых рейдах, были не просто лучшими, но исключительными. Там, где другие пасовали перед изматывающими тренировками и страхами, Джеймс выкладывался на полную и шел вперед. Какое-то время он работал в Москве, но потом в Бостоне серьезно обострилась обстановка с измененными, и его направили туда.
Доверие. Когда Джеймс, как бешеный пес бежал в Россию, ему казалось правильным обратиться к тому, кто взял его под свое начало и после рекомендовал в Штаты. В другие времена не получилось бы: официально он считался погибшим после провальной операции под Солт-Лейк-Сити. «Воскрешение» грозило ему внутренним разбирательством и судом, будь все по-прежнему, но чума измененных отняла работу у Ордена. В мире, где нет кровососов, охотники на них не нужны.
– Зачем ты меня вытащил? – он смотрел на Мельникова в упор. Тот выдержал взгляд, нахмурившись.
– В Москве убит бывший измененный.
Джеймс с трудом удержал смешок. Одним бывшим кровососом меньше, какая трагедия! Почему это волнует бывшего орденца – уже совсем другое дело, но подумать развить эту тему Джеймс не успел. Коротко пиликнул сотовый Петра. Мельников действовал слишком быстро, чтобы поверить в его желание прочесть сообщение, но Джеймс не пошевелился.
Глядя в дуло пистолета, нацеленного на него – это было приятнее, чем в глаза предателя, Джеймс не испытывал никаких эмоций. Еще до того, как с треском распахнулась входная дверь, сопровождающаяся топотом ног вломившейся в квартиру оперативной группы, Джеймс медленно поднялся. Когда свои обрушиваются выводком цепных псов, тут впору гордиться своей репутацией.
– Мог бы сразу пригласить в штаб.
Ответом ему был холодный, колючий взгляд Мельникова, и Джеймс подумал о том, что для Петра предатель именно он. Что ж, так и есть.
Джеймс медленно поднял руки, сцепив их за головой, как будто потягивался, равнодушно смотрел на ввалившихся в кухню в полной экипировке бывших коллег.
Орден снова в деле?.. Хорошенькие новости.
 
6
 
Дачей семья Миргородских называла загородный дом в Подмосковье с большой гостиной, столовой с кухней, пятью спальнями и художественной мастерской, поделившей второй этаж с библиотекой. Бабушка жила здесь постоянно, лишь изредка выбиралась в Москву.
 
После допроса Оксана собрала вещи и удрала сюда, где не нужно прислушиваться к звукам по ночам и опасаться встречи с убийцей. Первые дни ужас стал постоянным спутником и сводил с ума. Стоило закрыть глаза, и она видела окровавленные простыни и тело любовника, чувствовала, как за спиной вырастает зловещая тень его палача. Рядом с бабушкой, среди знакомых с детства вещей и запахов, страхи исчезали.
Оксана всегда отличалась любознательностью и жаждой приключений. В три года в гостях залезла в вольер к огромной овчарке для того, чтобы погладить щенков. В семь забралась на дерево в парке, а потом орала как котенок, потому что боялась спуститься. Чуть не утонула в речке, когда пыталась переплыть от одного берега к другому. Правда, никому об этом не рассказала.
Бабушка никогда не ругала их с Сашей. Самые страшные наказания, которые выпадали на их долю – убирать вольер или готовить завтрак две недели подряд. В детстве такое воспринималось тяжелым трудом, но сейчас даже казалось забавным.
В этот раз тоже не обошлось без наказаний. Наталья Валентиновна заставляла внучку подниматься с рассветом. В городе Оксана спала до обеда, а на даче подстраивалась под ритм бабушки и заново привыкала к правилам.
Наталья Валентиновна позволяла называть себя бабулей только в кругу семьи. Она следила за собой и даже в одежде, в которой работала в мастерской, выглядела женственной и очаровательной. В детстве Оксана серьезно считала ее волшебницей. Скульптуры Натальи Валентиновны казались живыми, а сам процесс их создания напоминал чудо.
Бабушка творила шедевры не только в мастерской, но и на кухне. Она передала им с Сашей свои лучшие рецепты. Оксана любила готовить, в отличие сестры-белоручки.
Время на Даче текло медленно и лениво. Подавшись порыву сорваться за город, Оксана немного жалела о своем решении. Единственной доступной техникой на даче были музыкальный центр, обычный телефон и стиральная машина. Телевизор и компьютер Наталья Валентиновна считала ненужными. Она читала бумажные книги, а новости узнавала старым как мир способом – общаясь с другими людьми. Оксана не понимала прелести такого средневековья, но Наталью Валентиновну это не беспокоило. Будучи человеком творческим, она наслаждалась возможностью «созидать, не отвлекаясь на современную мишуру».
У нее был постоянный любовник, и его визиты Оксане давались нелегко. Никакой неловкости она не испытывала: они с Сашей с малых лет знали, откуда дети берутся и что в сексе нет ничего страшного, грязного или запретного. Дело было в другом. Как и все чувствующие, она улавливала малейшие колебания сексуальной энергии, и после взбудораженная и хмурая, долго не могла заснуть.
Наталья Валентиновна делилась с ней силами, но это не шло ни в какое сравнение со вкусом истинной близости. В такие моменты ей отчаянно хотелось сбежать в город, ворваться в клуб, потянуть пьянящую энергию жизни какого-нибудь привлекательного парня и забыться в его объятиях. Но потом она вспоминала Демьяна и думала, что секс подождет.
Интернет на планшете почти не ловил, и Оксана довольствовалась музыкой, общением и библиотекой. У бабушки было шикарное собрание книг, как классиков, так и современников, которое постоянно пополнялось. В каждой спальне стояли книжные стеллажи, чтобы каждый мог держать любимые романы поближе. В общей библиотеке сделать это было невозможно.
Оксана даже шутила, что пора составлять списки и заводить специальный журнал, а услышав от бабушки: «Вот и займись», – поспешно отступила. Работа библиотекаря для нее представлялась слишком нудной.
Она любила читать в гостиной с искусственным камином, мягкими диванами и растениями в больших горшках. Летом папоротники выгуливались на террасе, а зимой грелись в доме. Свежесть зимнего сада, ощущение типографской бумаги под пальцами и тихая музыка умиротворяли.