Голограф (СИ)

— Ты дурак, Леха, баба сохнет по тебе, а ты нос воротишь. Дождешься, уведут ее – будешь локти кусать.
— Нельзя мне с ней, может, когда-нибудь расскажу.
— Приехали! — изумился он. — Ты что, больной?
— Все, отстань, здоровый я. Лучше посмотри компьютер, что-то барахлит иногда, — схитрил я, не зная, где он есть.
Вася включил компьютер в соседней комнате, и, повозившись с ним, изрек:
— Да нормально все, позови, если что.
Так, теперь хоть могу делать вид, что работаю. Прислушиваясь к разговорам, я иногда прогуливался по отделу, стараясь запомнить имена, как уже делал раньше. У меня из головы не выходила мысль, почему судьба сводит меня с Надей во всех вариантах моей жизни, и, в то же время, не дает надолго сойтись с ней, трагически обрывая связь каждый раз, лишь только наступают близкие отношения. Это случайность, явление природы или указание высших сил не переступать порог? Может, наплевать на все, и делать то, что хочу? Только не случилось бы с ней несчастье, которое уже случилось со мной. Этого не допущу. Пока буду обходить ее стороной.
В столовой, отстояв очередь, заполнил поднос и сел в уголке. В это время в столовую вошел лощеный парень в темном костюме и сел за стол, огороженный лентой, у окна
— Сын директора института, — изрек Вася, подсев за мой стол.
Все равны, но некоторые ровней, решил я, увидев, как буфетчица несет ему полный поднос. Тут он увидел, в очереди Надю и, подойдя к ней, попытался увести к своему столу. Надя, красная от смущения, уперлась, и тот, недовольный, вернулся за свой стол.
— Что я тебе говорил? — кивнул Вася в ее сторону. — Видишь, как липнут? Первый раз вижу его здесь, обычно, он обедает в ресторане.
Завидный жених. А что, была бы обеспечена на всю жизнь за таким мужем. А что любви нет, ну так чтож, живут же люди. Для устойчивой семьи бывает достаточно одного любящего. А директорский сынок, похоже, близок к этому. Тошно и стыдно стало от такой мысли. Я, ведь, занял тело другого Алексея, возможно, у них сложилось бы все хорошо. Какое право я имею распоряжаться их судьбами? Надо срочно уматывать отсюда любым способом.
Не успел после обеда сесть за компьютер, кто-то крикнул:
— Алексей, тебя. — Подойдя к телефону, услышал женский голос:
— Леша, ты почему не позвонил, мы же договаривались! — Ну, вот и выяснилась причина его холодности к Наде.
— Не смог.
— Приходи к семи к памятнику Пушкину.
У памятника я стоял, озираясь, пока сзади кто-то не закрыл мне глаза ладонями. Обернувшись, я увидел перед собой красивую женщину, одетую явно не из советского магазина. Возможно, на чей-то взгляд, она показалась бы красивее Нади, но только не на мой. Бог знает, как формируется чувство красоты у человека. Возможно, что-то формируется генами, что-то остается от первой юношеской любви, что-то и вовсе образуется случайно, исходя из правильности пропорций. Для меня же, в первую очередь была важна форма рта и глаз, потом нос и все остальное. У этой женщины было все красиво, но не мое.
Взяв под руку, она привела меня к парню, стоявшему возле «России».
— Познакомься, это Сева.
— Ляля, ну, сколько можно тебя ждать, — с укором посмотрел на нее Сева, и, пожав руку, представился: — Всеволод, артист ТЮЗ.
Одежда Севы тоже не соответствовала духу соцреализма: на фирменную майку с логотипом теннисного клуба был накинут замшевый светло-коричневый пиджак, на заднице – Ливайс в обтяжку – все из валютного магазина. Манерность Севы вызвала у меня неприятные ассоциации: было в нем что-то неестественное, движения были какими-то женственными, что ли. Иногда, поглядывая на меня, он изящным жестом поправлял волосы. «Гей, что ли?» — подумал я, стараясь держаться от него подальше.
Пройдя через Петровку, пропетляли по переулкам, и зашли в квартиру на третьем этаже, где нас встретила компания молодых людей, одетых не хуже, чем Ляля и Сева. Все, галдя, бросились встречать Лялю. Надув губки и хлопая длинными ресницами, она отвечала на комплименты, изображая невинную девочку. С такой инфантильной манерой я уже встречался, иногда девушки используют ее для привлечения мужчин, и некоторым это идет.
 
Стол ля фуршет заполнен дорогими закусками: икра, красная и черная, осетринка, несколько бутылок вина, коньяк. Не хило живут хозяева. Ляля представила меня присутствующим. Здесь явно собралась «золотая молодежь», хозяин, Серж, и вовсе сын мидовского работника.
Компания разбилась на группы с темами разговоров от стоимости шмоток до новой премьеры на Таганке. Ляля подходила со мной то к одним, то к другим, легко включаясь в разговор. Мне это было неинтересно, но надо было как-то встраиваться в жизнь, и я просто слушал, стараясь запомнить, если услышу что-то важное. Но вот один из гостей заявил:
— Хватит кормить нахлебников, и пусть «братья» в республиках сами живут как умеют. А Россия должна стать самостоятельным демократическим государством.
Тут уж я не выдержал и встрял:
— Их тут же приберут к рукам самые демократические соседи, и братья быстро станут врагами.
— Если Россия войдет в демократическое содружество, она станет равноправным членом, и никаких врагов не будет.
— Почему вы решили, что нас там ждут? Там ждут наше сырье, возможно, некоторые технологии, готовы забрать умные головы, а наше население им не нужно – у них своего хватает.
— Коммунист, что ли? — спросил парень в темно-синем костюме.
— Упаси бог, — ответил я, — только и в сказки о сладкой жизни для всех в либеральной России не верю.
Похоже, здесь наступает Горбачевское время, когда элите стал надоедать коммунизм, и мечты о красивой жизни и несметных богатствах стали застилать разум. Ляля, наблюдавшая за словесной перепалкой, удивленно спросила:
— Леша, что на тебя нашло? Ты что, против красивой жизни? Здесь платье от-кутюр стоит дороже зарплаты профессора. Да и то, набегаешься, пока привезут оттуда.
— Платье от-кутюр и там носят не все. Почему ты думаешь, что в западной Европе нам с тобой приготовлено теплое место?
— Ты сегодня какой-то резкий, — обиженно отвернулась Ляля.
Пустышка за красивым фасадом, только о тряпках и думает, решил я, выпив рюмку коньяка. Ничего хорошего здесь не услышу. Закололо в затылке. Оглянувшись, заметил чем-то знакомого седого мужчину, напряженно смотревшего на меня из угла комнаты.
— Sorry Alex, did we meet in Barcelona? — спросил онподойдя через минуту.
— No, you'rewrong, — ответил я, вспомнив, где его видел.
Присмотревшись, я понял, что это не тот полицейский, а только похож на него: тот был черноволос, а этот, мало, что седой, еще и обтрепан жизнью, весь в крупных морщинах. В это время, услышав наш разговор, подошел Серж:
— Вы уже познакомились?
— Мне кажется, мы уже знакомы, — заявил седой, в упор глядя на меня.
— Впервые вижу.
— Тогда познакомьтесь, корреспондент Нью-Йорк Таймс, Фрэнк Митчелл, здесь пишет репортаж о российских ученых. Алексей Аваргин, один из ученых, о которых вы пишете, Фрэнк.
Кивнув, я отошел к Ляле, стараясь побороть растерянность.
— Откуда ты знаешь Митчелла? Ты был в Барселоне? — сразу спросила Ляля.
— Ты же слышала, он ошибся.
— Ничего он не ошибся, я по твоему виду это поняла.
— Ну, иди, доложи в КГБ.
— Дурак! Мне-то мог бы сказать. Значит, был там, а мне лапшу на уши вешал. Видел, как там красиво живут? Ты что, против?
— Пойми ты, я не против красивой жизни, только эти ценители либеральных свобод тянут нас не в красивую жизнь, а в гнилое болото.
Слова Фрэнка вывели меня из себя. Я не мог понять, как «гуманист» из Барселоны попал сюда. Или это не он, но тогда как он узнал о Барселоне? Или он один из тех, что наставляли меня на путь истинный в Заречном и в Греции? Твари, и здесь меня достали! Пока я мрачно слонялся по огромной квартире, Фрэнк посматривал на меня, но больше не подходил. Проторчав там еще час, я собрался уходить, и Ляля попросила проводить ее. В такси она несколько раз заводила разговор об Испании, и о том, как нам с ней было бы хорошо там, но я тупо отнекивался, сделав лицо кирпичом.