XVII. Наваррец (СИ)

Гасконец слушал, открыв рот от изумления, как дети слушают сказки, которые родители читают им перед сном. Он то подпрыгивал от возмущения, то всплескивал руками, то широко распахивал глаза, в которых плескалась ярость и азарт.
— Никогда не слышал ничего более захватывающего, шевалье. Жаль, что меня вчера не было рядом с вами.
— И мне тоже искренне жаль этого, друг мой.
— Но каковы подлецы! — воскликнул гасконец, имея в виду Пикару и остальных. — Напасть втроем на одного! Бесчестно! Мы этого так не оставим, не правда ли?
— Не оставим, — тяжело вздохнул я, — я их найду и убью! Один уже мертв, осталось двое.
— Мы их найдем и убьем! — поправил меня д'Артаньян. — Уж в этой малости вы мне не откажете?
— Не откажу. Но отложим это на потом, у нас с вами есть дело, которое мы взялись выполнить, и пока мы с ним не покончим, все остальные планы побоку.
— Но мы должны отправиться в путь лишь послезавтра! — закинул удочку д'Артаньян. — Может быть, завтра, в прекрасный воскресный день мы с вами прогуляемся по городу и поищем, где квартирует негодяй Пикара?..
— К сожалению, у меня большие планы на завтрашний день, — отказался я. — Разберемся с Пикарой после нашей поездки.
Дожить бы еще до этой поездки. Планы на воскресенье были слишком уж масштабными. Как-никак мне предстояло предотвратить покушение на великого кардинала, причем, сначала устроить это покушение собственными руками, а потом ими же и предотвратить. Сложная ситуация, и не факт, что я переживу этот день.
Помимо прочего, у меня завтра с утра имелись и личные дела, откладывать которые я не собирался. Говорят, раньше люди жили медленнее, размеренней, спокойней. Я же, наоборот, не успевал присесть ни на минуту, чтобы перевести дух.
— У вас была гостья, любезный де Ла Русс? — внезапно спросил д'Артаньян, принюхиваясь.
В комнате все еще витали цветочные ароматы духов, которыми пользовалась герцогиня. Мари умела оставить свой неизгладимый след, как в сердцах, так и в окружающем пространстве.
— Меня посетила с коротким визитом наша общая знакомая, — признался я.
— Мари Мишон? Она в Париже?
Д'Артаньян даже раскраснелся от волнения. Судя по всему, он питал некие чувства к герцогине, но знал ли он, кто она такая на самом деле?
— Сегодня прибыла.
— Знаете ли вы, как ее отыскать?
— К сожалению, она не оставила свой адрес, но, полагаю, мы еще будем иметь удовольствие ее видеть. Она обязательно придет сюда еще раз, будьте уверены.
Мне очень не хотелось становиться соперником д'Артаньяну, поэтому я не стал распространяться о моих отношениях с де Шеврез. Тем более что я полагал, скоро она опять исчезнет из Парижа, и надолго, может, навсегда.
— Д'Артаньян, если вы хотите мой совет, не ищите ее. Она принесет вам беду!
— Что вы такое говорите, де Ла Русс? Вы знаете о чем-то?
— Давайте лучше пить, д'Артаньян! — мрачно сказал я. — Запомните мои слова. Все беды от женщин. И чем красивее женщина, тем больше от нее бед. Держитесь от них подальше, таков мой совет.
Гасконец молча вышел из комнаты и вернулся пятью минутами позже, принеся с собой пару бутылок вина.
Более он не расспрашивал меня о де Шеврез, хотя я видел, что между нами осталось много недосказанного. Что же связывает его с герцогине? Хотел бы я знать. Но если бы я начал задавать вопросы, то пришлось бы и самому давать ответы, а к этому я пока был не готов.
Поэтому мы молча нажирались вином. Алкоголизм? Нет. Суровая необходимость!
На меня напала хандра, и гасконец, тонко чувствовавший людей, понял это. Он вообще был чертовски умен и сообразителен, несмотря на свой сравнительно юный возраст. И если когда-то он все же станет маршалом Франции, как это случилось в моей реальности, я буду этому только рад.
В свои семнадцать-восемнадцать лет он мыслил, как опытный мужчина. Все же наше время — это век инфантилизма. Будь моя воля, я бы запретил голосовать людям, младше тридцати лет. Да и вообще, демократия — весьма сомнительная материя. Люди не могут быть равными по определению, и равнять всех под одну гребенку глупо. Сначала сделай что-то полезное для своей страны, не важно, в какой области, и только потом получишь право публично высказывать собственное мнение и главное — требовать, чтобы его учитывали.
 
К счастью, сейчас мы находились в веке семнадцатом, и тут все обстояло совершенно иначе, проще и понятнее.
Был король — его слово не оспаривалось (до времен французской революции оставалось еще сто пятьдесят девять лет). Был кардинал — он делал все для того, чтобы подвести короля к мнению, которое не оспаривалось. Были люди, типа графа Рошфора, которые делали все возможное и невозможное, рискуя своими жизнями, и помогали кардиналу в том, чтобы подвести короля к мнению, которое не оспаривалось. Такой вот дом, который построил Джек.
И были все остальные, которые боролись за власть, привилегии, земли. А простолюдины выживали, каждый день не зная, смогут ли добыть еды на ужин детям.
Хотел бы я навсегда остаться в этом времени? Скорее, нет. Нравилось ли мне здесь? Да!
Я чувствовал это столетие, я любил его и понимал. Здесь люди жили и умирали молодыми, но за свой недолгий век успевали столь многое, что об этом помнили много веков спустя.
Вечером я отправился в кабак, угостить моего спасителя сержанта Пиверта. Д'Артаньян со мной не пошел, у него оказались какие-то дела.
Я немного опасался, что имя де Браса, которое я назвал, окажется слишком уж на слуху, и в кабаке меня будет ждать засада людей прево. Но, кажется, я слишком уж преувеличил собственную значимость. Засады не было.
Сержант и солдаты встретили мое появление одобрительным гулом, а когда я приказал трактирщику выкатить бочонок лучшего вина, то гул перерос в радостные крики.
Какой солдат не любит халяву!
Я не погнушался выпить с ними пару кружек, отмечая мое чудесное спасение, чем заслужил их полное одобрение — все же дворяне, даже самые демократичные, редко удостаивали вниманием простых солдат.
Много я не пил, исключительно символически, да и выпитого прежде с д'Артаньяном оказалось достаточно, зато разговорился с сержантом и узнал много нового о тяжелой солдатской доле.
Все, как обычно: платят мало, требуют много! Времена иные, а ситуация знакомая.
В конце разговора Пиверт обмолвился, что уже давно мечтает оставить службу в гвардии и найти себе постоянное место при каком-нибудь состоятельном господине, и что у него есть пара крепких ребят на примете, если вдруг и для них отыщется местечко.
Сержант показался мне человеком честным и обстоятельным, и я пообещал, что мы еще поговорим на эту тему более предметно, а пока назвал ему адрес Перпонше и сказал, чтобы он поговорил с моим слугой по поводу охраны заведения, назвав тому мое имя. Пиверт с радостью согласился и в ответ сообщил мне адрес казарм, где он обитал.
Я оплатил ужин и вино и удалился, оставив довольного сержанта в компании его товарищей.
Вернувшись в комнату, гасконца я не застал, и лег спать еще до десяти вечера.
*****
Воскресное утро 14 июля 1630 года выдалось солнечным и безоблачным. Я проснулся ни свет, ни заря в состоянии абсолютного пофигизма касательно моей будущей участи. Вчерашнюю депрессию, как рукой сняло. Я снова был собой: в бой не рвался, но и плыть по течению не хотел. К тому же, у меня появился некий план, который, при удачном стечении обстоятельств, мог принести мне изрядные плоды.
Д'Артаньяна в комнате не было. Он, как ушел вчера вечером, так и не возвращался. Поди, опять потащился к вдовушкам, да там и заночевал. Впрочем, сегодня его отсутствие было мне скорее на руку.
Я подошел к окну и широко распахнул его, вдыхая свежий летний воздух, еще слегка прохладный с ночи, не успевший прогреться июльским солнцем. Окно выходило на улицу, а не во двор, поэтому первое, что я увидел — какого-то бедолагу, привалившегося к стене дома напротив и храпевшего так, что проезжавшие мимо лошади недовольно взбрыкивали.