Я тебя придумала (СИ)

— Зачем ты принесла с собой рукопись? — спросил Вейн, косясь на стопку бумаги, которую я оставила на столе.
— Ну… — я смущённо улыбнулась. — Есть кое-что, чего я совсем не понимаю. Там, в своём мире, я написала книгу о Милли, но потом, когда я перенеслась сюда, события изменились, причём изменились кардинально. Не из-за меня, а сами по себе. Знаешь, когда я наконец вспомнила, что взяла рукопись с собой, то ожидала, что там всё уже переписалось… ну, как по волшебству. Но нет — каждое слово на месте. И я не понимаю, Вейн. Я же демиург. Наверное, как я написала, так и должно случиться? Но если это правда, то почему тогда события изменились?
Хранитель улыбался. Он совершенно точно знал ответы на все эти вопросы, и я так хотела, чтобы он мне объяснил!
— Пойдём, — наконец, сказал Вейн, увлекая меня за собой, к столу, взял рукопись в руки и положил ладонь на титульный лист.
— Каждый Творец, Линн — а их, на самом деле, не бесконечное множество — создаёт миры силой собственной веры. Но никакой демиург, и я уже упоминал об этом, не может знать о своём мире абсолютно всё. Особенно то, что касается судеб. Ты в воображении видишь всего лишь один из вариантов развития событий, но ведь это книга, а не жизнь, а в жизни свободу воли ещё никто не отменял. Даже ты со своей силой не можешь ничего изменить, и если твой герой решит поступить иначе, он сделает так, как посчитает нужным. Возможно, ты не захочешь писать об этом, сочтёшь неправильным и ломающим сюжет, но так может случиться. Демиург создаёт мир, но не может влиять на судьбы живущих там существ.
— А кто может?
— Бог. Но делает это очень редко.
Я задумалась.
— А если я захочу изменить чью-то судьбу, я ведь смогу это сделать? Только окажусь в Ничто.
— Верно, — кивнул Вейн, посмотрев на меня с некоторым беспокойством во взгляде. Конечно, он понял, что я подумала о Ленни.
— А если сжечь рукопись? — спросила я с интересом. — Что тогда будет?
Хранитель, ухмыльнувшись, пошевелил пальцами, и я даже охнуть не успела, как моя книжка — с таким трудом написанная, между прочим! — сгорела в ярком пламени.
— Э-э-э…
Тут Вейн дунул на поверхность стола — и рукопись появилась там же, в целости и сохранности, даже края бумаги не были обожжены.
— Рукописи не горят, да? — хмыкнула я. — Вот только я никогда не понимала, почему.
— Потому что всё имеет значение, Линн. Каждое слово, сказанное, записанное, и даже просто подуманное. Ничто не забывается. Неважно, как давно это было — сто веков назад или вчера, ведь там, откуда мы все вышли, нет ни времени, ни пространства. Понять это человеческим разумом невозможно, поэтому нужно просто принять.
— Но если всё имеет значение, тогда почему в реальности события изменились? Или есть несколько реальностей? Одна в книге, другая в жизни, третья ещё где-нибудь, например, в зеркале.
Вейн рассмеялся.
— Ты всё-таки неисправимая фантазёрка, Линн. Книга — это книга, жизнь — это жизнь, а в зеркале — всего лишь отражение. В случае с твоей рукописью всё вышло иначе просто потому, что так захотели Милли и Робиар.
— И всё? — я охнула.
— А разве этого мало? — глаза Хранителя иронично сверкнули. — По воле даже одной личности может случиться очень много всего. Возьми, например, Интамара. Один император, изменивший судьбу всего Эрамира просто потому, что он хотел этого больше всего на свете. Он мечтал о мире и спокойствии, и сделал всё, чтобы добиться цели.
— Ты знал его? Я имею в виду Интамара.
— Да, — Вейн кивнул. — Из всех Альтерров он был самой выдающейся личностью, не считая, конечно, нынешнего императора. — Немного помолчав, Хранитель добавил: — Интамар был моим лучшим другом, Линн. Я очень любил его. Наверное, почти так же сильно, как я люблю Эдигора.
Я смотрела на Вейна во все глаза, не зная, что нужно сказать. Я ощущала его сейчас, как себя, я чувствовала, как сильно он скучает по давно умершему другу и как гордится своим воспитанником.
— Я всё забуду, да? — вырвалось у меня вдруг. — Неважно, выживу я в итоге после возвращения или нет — я всё забуду. Тебя и Ленни…
 
Хранитель, вздохнув, шагнул ко мне, и я не успела опомниться, как оказалась в его объятиях. Они по-прежнему успокаивали меня — лучше, чем что-либо другое.
— Знаешь, я долгое время воспринимал весь свой план только как испытание для тебя одной. Но теперь я понимаю, что ошибался. Это испытание и для меня тоже.
Я задрожала, когда Вейн прижался горячими губами к моей щеке. Мне показалось, что я растворяюсь в Хранителе, впитываюсь в него, как вода в губку, меня больше не существует — есть только он, живущий уже много сотен лет с этим чувством, сводящим с ума. Вынужденный быть рядом с женщиной, которую любишь, но к которой не имеешь возможности прикоснуться. И вот теперь — она здесь, рядом, ты можешь обнять её, поцеловать, прижать к себе. А потом отпустить — навсегда, и она всё забудет, но ты — нет… Ты не забудешь.
Где я? Кто я? Господи…
Больно, жарко, невыносимо.
— Линн!
Что это? Кто говорит?
Чьи-то руки подхватили моё напряжённое тело, обняли крепко-крепко, чьи-то губы прижались к моим губам…
И всё прошло. Отхлынуло…
Я — Линн. Вспомнила…
— Прости меня, — шептал Вейн, стирая с моего лица невесть откуда взявшиеся слёзы поцелуями. — Я сам чуть не погубил тебя сейчас. Тебе нельзя настолько сильно погружаться в мои чувства — пусть я и Хранитель, всё же я связан с Эрамиром. Если бы не амулет, отразивший первый удар, ты бы погибла.
— Вейн, — я подняла голову и посмотрела в его глаза. — Скажи, как ты живёшь? Как ты можешь жить с такой безнадёжностью, с такой болью в сердце? Как?
Он улыбнулся, с нежностью погладив меня по волосам.
— Я и сам не знаю. Но как живёт Эдигор, ставя интересы государства выше своих, не имея права хоть на какой-то выбор? Он с рождения считал, что должен стать хорошим императором, и забыл про собственные желания. Как живёт Робиар, потерявший единственную и не имеющий права уйти вслед за ней, потому что он — Повелитель тёмных эльфов? Как живёт Ленни, зная, что проклята матерью ещё до своего рождения, понимая, что завтра она растворится в Источнике без права на прощение и перерождение?
Глядя на Вейна, я осознавала, что он ничего не ждёт от меня, кроме, наверное, понимания. Он знает — завтра я вновь исчезну, и исчезну навсегда, вернусь в свой мир. Да и не могу я принадлежать Хранителю, я люблю мужа.
Услышав эту мысль, Вейн вздохнул.
— Линн, на самом деле ты уже принадлежишь мне, так же, как я тебе. Ты — мой демиург, а я — твой Хранитель.
Я улыбнулась и, обняв его, прошептала:
— Кажется, я поняла, как называется это всё.
— Что?
— То, как вы все жили… и живёте… Ты, Робиар, Эдигор, Ленни…
— И как же? — с интересом спросил Вейн.
Я чмокнула его в щёку и ответила:
— Мужество.
За пределами повествования
Первые амулеты Жизни появились во времена Последней войны, когда измученные ожиданием родственники ушедших воинов хотели знать, жив ли их любимый или уже нет. Кто изобрёл заклинание, запирающее в кристалл частичку сущности того, на кого делается амулет, неизвестно. Заклинание настолько быстро стало популярным по всему Эрамиру, разлетелось на сотни листочков с инструкциями, что никто уже никогда не поймёт, что было первоисточником.
Амулет Жизни принимает вид прозрачного кристалла того цвета, который ближе всего к характеру личности, чью частичку заключают в амулет. По крайней мере именно так считает известный исследователь артефактов Рид Рушенсе. Сам амулет Жизни не годится больше ни для чего, кроме своего непосредственного назначения — не охраняет и не оберегает носителя, да и вплести в структуру заклинания, лежащего в основе амулета, какое-либо ещё заклятье, не представляется возможным. После окончания Последней войны амулеты Жизни стали встречаться всё реже, пока не исчезли практически полностью.