Я тебя придумала (СИ)

Машинально отметив, что ребёнок прав, я огляделась.
Комната была просторной. Два окна, нежно-голубые шторы с серебряным рисунком, напоминающим иней на стёклах зимой, большой стол из простого дерева, на котором было навалено такое количество баночек с красками, что ими, пожалуй, можно было раскрасить всю эту комнату и вдоль, и поперёк. Пол простой, деревянный, похож на паркетный — доски лежали ёлочкой. В центре комнаты ковёр — тёмно-синий, со светлым орнаментом. Слева от двери — большой диван под цвет штор, справа — два больших тёмных (кажется, такой цвет называется «венге») гардероба и комод.
Было в этой комнате что-то очень спокойное, тёплое, душевное. Мне сразу стало понятно — Мика с Громдрейком счастливы.
И детей у них было целых трое! Мне о таком только мечтать. Мальчики — явные эльфы, вон ушки торчат из-под чёрных, как у отца, волос. И глазки чёрные. Уставились на меня с любопытством. Одному на вид лет десять, другому, наверное, шесть. Причём у старшего на лбу жёлтая звёздочка нарисована, а у младшего на щёчках — усы, как у кота.
А потом они заметили императора…
— Дядя Эд! — взвизгнул младший мальчик, тот, что был с усами, и, метнувшись вперёд, обнял его величество где-то в районе коленок.
Я изумлённо охнула. Надо же, дядя… Да ещё и Эд!
Девочка, которая, в отличие от братьев, эльфийкой не была, тоже подбежала к императору, и Эдигор моментально подхватил её на руки и подбросил в воздух, отчего она радостно завизжала.
Старший, видимо, решил подать пример, важно надулся, как индюк, и сказал:
— Ваше величество, здравствуйте! — А потом почесал под носом, оставив там пятно от тёмно-синей краски, которой были испачканы его пальцы. — А мы тут… рисуем…
«А мы тут плюшками балуемся», — захотелось добавить мне, но я побоялась, что меня никто не поймёт.
— Я вижу, — ответил Эдигор, ещё раз подкинув в воздух девочку. — А что ты такой официальный, Мирей? Не рад видеть дядю Эда?
— Рей строит из себя важного старшего брата, — ответил средний сын Грома и Мики, подпрыгивая от радости. — Он считает, мы должны называть тебя его величеством.
— На людях — обязательно, — кивнул император, поставив наконец девочку на пол. — Но сейчас не должны.
— А она? — спросил Мирей, ткнув в меня пальцем. — Она, что, не людь?
— Не «не людь», глупый, — важно сказал второй мальчик, посмотрев на брата со снисхождением. — А «не человек»!
— Какая разница!
— Большая!
— Подумаешь!..
Пока мальчишки препирались, ко мне подбежала младшая девочка и, дёрнув за юбку, сказала:
— Пливет! Я — Лилия, можно Лил. А ты?
— Линн, — ответила я, улыбнувшись. Мне безумно захотелось взять малышку на руки, даже пальцы зачесались.
— На самом деле её зовут Рилия, — Гром приветливо улыбнулся и, подойдя ко мне, сам взял дочь на руки. — Просто она пока не выговаривает букву «р», да, Рил?
— Мне больше нлавится — Лил! — ответила девочка, важно вздёрнув нос. Мы с Громом засмеялись.
— Рад, что ты всё-таки добралась до Лианора, — сказал эльф. — Ты уже виделась с Аравейном?
— Да, — я кивнула.
И тут Эдигор, услышав наш разговор, переспросил:
— С Аравейном? Вы шли в Лианор к нему, Линн?
— Да, — я опять кивнула, а император почему-то поджал губы, но ничего сказать не успел — средний сын Грома вдруг воскликнул:
— А я — Дрейк! — и протянул мне руку. — Очень приятно, леди Линн!
— Я вовсе не леди, — ответила, засмеявшись, и пожала его руку. — Ты можешь называть меня просто Линн.
Дрейк важно кивнул и улыбнулся. С этими нарисованными усами он был похож на сытого, довольного котёнка.
Какие замечательные дети. Жаль, что у меня никогда таких не будет.
Потом малышка Рил — или, как она сама предпочитала себя называть, Лил — предложила нам с императором присоединиться к рисованию «моля». Нет-нет, не моли — моря. Небо и солнце было уже почти готово, когда мы пришли, оставалась вода, кусочек берега и какой-нибудь корабль.
Я всегда сносно рисовала. Не хорошо и не плохо — просто сносно. Особым талантом не блистала, но вполне могла изобразить что-нибудь, в том числе корабль. И вызвалась нарисовать на воде, которую раскрашивал Эдигор, какое-нибудь плавающее средство.
 
— Линн, — засмеялась Мика, увидев, какой корабль я нарисовала, — разве паруса бывают красными?
— Не красными, — я улыбнулась. — Алыми. На моей родине есть такая сказка — «Алые паруса». Хотите, расскажу?
Дети закивали, а я, усадив на колени Лил, прижалась подбородком к светлой макушке девочки и начала рассказывать.
Это была моя самая любимая сказка. Сказка о любви, верности и вере. Сказка о сотворённом собственными руками чуде. Я всегда мечтала написать такую же прекрасную сказку. А вместо этого наградила вечным проклятьем и саму себя, и маленькую Тень, и других людей…
Дети слушали с тихим благоговением, открыв рты, как птенцы, ожидающие, когда их покормят. И я кормила… кормила удивительной, доброй, живой сказкой, которую мне никогда не рассказать собственным детям.
— «Здравствуй, Ассоль! — скажет он. — Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в своё царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет всё, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слёз и печали».
Эти слова я помнила наизусть с самого детства. И теперь, когда я рассказывала сказку про Ассоль для Лил, Мирея и Дрейка, мне казалось, что я вернулась туда.
Закончив, я посмотрела на Эдигора. И вздрогнула всем телом, когда увидела выражение его глаз. Словно сама Ассоль вдруг выглянула из их глубины — Ассоль, встретившая наконец своего Грэя, которого она так долго ждала.
А ещё я поняла одну вещь.
Есть у нас такой прекрасный новогодний фильм — «Чародеи». Там герой, увидевший свою заколдованную невесту, которая из доброй и милой девушки превратилась в злую стерву, говорит: «Я только теперь понял, что я её люблю! Даже такую».
И со мной произошло то же самое.
Сказка про Ассоль помогла мне понять, что я по-прежнему люблю Игоря. Или Эдигора — это неважно. Неважно, как тебя зовут — в этом или другом мире, в обличье ты человека, орка или эльфа. Это всё неважно, потому что душа остаётся прежней.
А любят не телом — любят душой.
Прописные истины, скажете вы? И будете правы. Но одно дело — знать эти истины, как знаешь в детстве теоремы по геометрии, а совсем другое — изучить доказательства этих теорем, понять и осознать.
Знать и понимать — разные вещи.
И уходили мы от Мики, Грома и их детей, пребывая в смятенных чувствах. Мы оба. Я держалась за его локоть, грязными от краски пальцами пачкая венценосную рубашку, шагая по лестнице… куда?
Я так и не поняла, как мы очутились на каком-то балконе почти на самом верху башни. Далеко за горизонт уходило небо, внизу лежал город, заключённый в кольцо императорского парка, а за городом — лес, казавшийся сейчас бесконечным, бескрайним и живым.
Некоторое время мы просто стояли у перил, любуясь видом, а потом Эдигор развернул меня лицом к себе.
Глаза у него горели, и под этим взглядом я плавилась, словно маленькая свечка.
Одну руку император положил мне на талию, а другой с нескрываемой нежностью и каким-то нетерпением погладил по волосам.
— Знаешь, я всё время думал — что со мной не так, почему за всю жизнь я ни разу никого не полюбил? — прошептал Эдигор, наклоняясь к моему лицу. — И только теперь я понимаю, что ждал тебя. Всю жизнь ждал тебя, Линн.
Я больше не могла — бросилась в его объятия, обвила руками шею, прижалась всем телом, чувствуя, что под ногами больше нет опоры, что меня отрывают от земли, крепко-крепко обнимая и жадно целуя…
Это были губы моего мужа. Его мягкие волосы, его крепкая шея… Только сам он больше не пах свежеиспечёнными булочками. В этом мире не пах.
Я буду любить тебя всегда. Вечно. В любом мире. В этой и другой жизни. Потому что это — ты, твоя душа, такая родная и тёплая…