Мамалыжный десант (СИ)

Наступила тишина. Относительная, конечно, у села по-прежнему лопались мины, шла перестрелка, но вроде бы спало напряжение.
– А если еще бахнуть? – прошептал Тимофей. – Для подтверждения?
– Думаешь, не бахнули бы? – обиделся курский земляк. – Но снарядов-то в обрез. Вот подвезут, продолжат сполна, не сомневайся!
Из НП вышел старший лейтенант, присел и закурил:
– Что там видно, товарищи партизаны?
– Бронетранспортер крутился, ушел, – доложил Тимофей.
– Этого я видел. Видимо, немцы тоже не очень знают, что происходит. А что там у нас перекусить найдется?
Курский водитель сбегал к грузовику, принес банку тушенки и крошечную баночку немецкого консервированного сыра. Хлеба не имелось, артиллеристы устроились перекусывать в НП, боец Лавренко сторожил. Бой у села вроде бы окончательно увял. По дороге торопливо шли брички с ранеными из Шерпен, ощупью катили редкие грузовики. Но уже намечалось предчувствие рассвета, майские ночи короткие.
– Иди, поешь, – сказал вернувшийся водитель. – Вот же, боком-раком, я Морозову говорю – поедем, товарищ старший лейтенант, все одно там боекомплекта не будет, а он «не суетись, ждем».
– Он же обстановку лучше знает, – напомнил Тимофей и зашел в блиндаж.
Есть пришлось тоже почти на ощупь. Боец Лавренко выскребал свинину из жестянки, на второе оказалась печенюшка из офицерского доппайка и сыр, отбитый у немцев. Нормальное печенье Тимофей в последний раз ел, должно быть, еще до войны. Теперь забытый вкус живо в детство вернул. Сыр из смешной баночки тоже оказался недурным, но вот размер консервы… Фрицы и своих вояк голодом морят, фашисты, какой с них спрос!
– Вызывай-вызывай, – понукал телефониста старший лейтенант. – Черт с ним, что ругаются. Нам знать надо.
Телефонист крутил ручку аппарата:
– «Кедр», «Кедр», это «Теплица». Что там у вас?
Трубка злобно зашипела и забубнила.
– Без изменений, – пояснил телефонист, кладя трубку.
– Плохо. Не успеем, – Морозов достал портсигар и дал папироску связисту, и сказал: – А тебя, Тимка, не угощаю. Ты бы вообще бросал дымить, молодой еще совсем, легкие в пару лет скуришь.
– Я, товарищ старший лейтенант, только для уюта и тепла дымлю, – сказал Тимофей. – Пойду, понаблюдаю.
Он вышел на пост, зашвырнул пустые банки за бруствер.
– А если, боком его раком, нас… – обернулся водитель.
Договорить он не успел – в воздухе взвыло…
Должно быть немцы долбили всеми батареями. Чуть посветлело, в небе появились «юнкерсы». На Шерпены шли танки, много танков [10]…
* * *
В бога Тимофей не особенно верил, в ад и рай тоже, но день выдался воистину адским. Наши отходили, местами яростно огрызаясь, отбиваясь, но все равно пятясь к реке. Боец Лавренко побывал в Шерпенах, пытаясь установить связь с начштаба остатков дивизии, привел на ПНП связного, дивизион из-за Днестра попытался помочь пехоте, но артиллерийский налет воздействовал лишь символически – снарядов в дивизионе имели штук по пять на гаубицу.
От улочек Шерпен мало что осталось, пехота уже отошла с основных позиций, пыталась окопаться вдоль дороги на Спею. Но танков на село шло слишком густо, со стороны кладбища в село уже дважды прорывались. Тимофей видел наши сгоревшие самоходки: одну из машин напрочь разнесло, обломки дымились синеньким пламенем. Немцев отбивали бронебойщики и уцелевшие «сорокапятки», последняя наша «сучка» выползала из-за дома, прикрываясь подбитым немецким танком, торопливо плевала в сторону наседающего врага, пятилась за хату. Немецкий танк стоял буквально в пятнадцати шагах от самоходки – влепили ему в упор. Из люка свешивался немецкий танкист, выбитый глаз вывалился на бледную арийскую щеку.
Это был первый дохлый фронтовой немец, которого так близко видел Тимофей. До сих пор только румыны-мертвяки попадались. Еще доводилось видеть пленного немца-«языка», но у того на голову был надет мешок, там не особо рассмотришь. Вот танкист этот оказался в самый раз – так и должен выглядеть враг.
 
Немцев боец Лавренко ненавидел ровно, упорно, и, видимо, на всю жизнь. Возможно, эта ненависть помогала бегать, не чувствуя усталости, боли в руке и боку – похоже, шов там начал расходиться. Но было не до того.
Тимофей вернулся из села, пришлось идти по «линии», телефонный провод уже дважды перебивало, с последнего обрыва телефонист вернулся подраненный – осколок прямо в подметку сапога попал, пальцы размозжило.
Ползти-перебегать вдоль провода было страшно: немец лупил как попало, на село то и дело заходили бомбардировщики, кидали мощно, а над дорогой проносились «фоккеры», целыми ящиками швыряли какие-то мелкие бомбочки, накрывавшие метров по пятьдесят.
Обрыв Тимофей нашел, скрутил проводки – ничего сложного в том не было, уже показывали, тут главное чтоб руки и голова еще на своем месте сохранились. Здесь, ближе к берегу, оказалось потише, было видно, как бомбят переправу. Да, там не особо легче, где тут тыл – теперь вообще не поймешь.
На обратном пути бойца Лавренко сшибло с ног, думал – ранило, но особо больно не было – наверное, комьями земли двинуло.
По дороге отходила пехота, растрепанная, разодранная, бредущая вразнобой, злая и матерящаяся. Наспех занимали позиции в траншеях у ПНП. Тимофей ввалился к корректировщикам: Морозов курил, телефонист в одном сапоге, с замотанной ступней, снимал телефонный аппарат.
– Все, Тимоха, отходим, – старший лейтенант протянул бойцу едва прикуренную папиросу. – Отстрелялись, больше нечем работать, не подвезли снарядов. Да и неудобно отсюда корректировать.
– Что ж, товарищ старший лейтенант, оно и так бывает, – Тимофей затянулся легким дымом и закашлялся.
– Я говорю – не кури! А ты все смолишь! – Морозов вырвал папиросу, сердито швырнул в угол. – Все, пошли, бойцы.
– Так у меня склад, – заикнулся Тимофей.
– В жопу твой склад! Если что, на меня сошлешься, я подтвержу – снял с поста в силу сложившегося положения. Бери этого одноногого «сильвера», идите к машине.
– Я сам допрыгаю. Пусть телефон берет, – проохал раненый.
Морозов сам подхватил ценную стереотрубу. Загрузились, подсадили охромевшего телефониста. Только вырулили на дорогу, как в несколько голосов завопили со стороны:
– Братцы, раненых возьмите!
Расхристанный грузовик вилял между воронок, дребезжал, стонал и ругался на все голоса. Тимофей стоял на подножке, держался за дверцу. Плацдарм было не узнать. Почти со всех сторон к переправе спешили машины и повозки, разрозненные группки солдат, тягачи с орудиями. Порядка в этом движении очевидно, не имелось, и вообще походило на…
… на панику это походило. Боец Лавренко глазам своим не верил. Ладно новобранцы, драпанули с непривычки, но тут же армия. Разве можно так?!
Дымились подбитые машины, немцы клали снаряды по дороге и у последней линии траншей – это добавляло нервности. Грузовик обогнул брошенный тягач с огромной пушкой на буксире. С орудия был снят замок. Старший лейтенант Морозов, висящий на другой подножке, отчетливо выматерился, что было несвойственно интеллигентному и аккуратному корректировщику. Понятно, такую большую пушку очень жалко.
Но Морозов смотрел не на дорогу. Вытянув шею, старший лейтенант высматривал что-то в небольшой лощине, слева за траншеями. Там стояли сгрудившиеся грузовики, кто-то копошился у капониров.
– Третья батарея не ушла, – Морозов злобно прихлопнул свою фуражку. – Партизан, а?..
– Я с вами! – Тимофей понял, что старший лейтенант спрыгивает, соскочил сам, не устоял на ногах, перекувырнулся, бок опалило болью.
 
Грузовик уходил, что-то невнятно кричал из кабины курский земляк. А Морозов уже бежал к лощинке. Хорошо ему налегке с одним пистолетом. Тимофей, сдвигая на задницу сбившуюся лопатку и кряхтя, кинулся догонять. Ничего, ноги еще бегали. Слева шла стрельба, бахнул разрыв, но это далеко…
Вместе с Морозовым сбежали к капонирам.