Мамалыжный десант (СИ)
Немецкая артиллерия неистовствовала, в небе постоянно висели фашистские бомбардировщики – подобного Тимофей еще не переживал. В районе переправы творилось нечто жуткое, но сквозь хаос разрывов иной раз доносились выстрелы зениток, на душе рядового Лавренко становилось чуть легче. Потом немец провел артналет на Шерпены, потом вновь по дороге. Тимофей сидел в каске – понятно, от прямого попадания не спасет, но земля сыпалась с потолка на голову и за шиворот, что было неприятно. Самое страшное – оказаться всерьез заваленным – говорят, люди живо с ума сходят. Но тут ничего не поделаешь, сиди и жди.
Мысли Тимофея неудержимо обращались к Чемручи и Плешке, к последней сельской зиме. Казалось, давным-давно то было, но из памяти не выдавишь. А ведь прилетит фашистский снаряд и ничего там не узнают, хотя, может уже и вообще не помнят.
Фрицы перешли на минометы, мины шлепались рядом, но это было привычнее. Тимофей достал флягу, и тут обнаружил, что в дверь отчаянно скребутся. Артразведчики что ли проведать вздумали?
Боец Лавренко выдернул «стопорную» лопатку, в блиндаж скатились двое. Измазанный лейтенант сел, судорожно принялся отряхивать фуражку:
– Чего запираешься, боец? Перетрусил?
– Дверь разрывами распахивает. А у меня тут склад ценного имущества, – объяснил Тимофей, не любивший нелепых подозрений в трусости.
Лейтенант невидяще уставился на катушки кабеля, слишком плотно нацепил фуражку и строго сказал:
– Мы тут переждем. Фашист головы поднять не дает.
– Переждите, конечно, товарищ лейтенант. Воды хотите?
Офицер глотнул, передал флягу спутнику – младший сержант с новенькими необмятыми погонами приложился, закашлялся как от водки. Было видно, что человек первый раз под обстрелом. Лейтенант, наверное, тоже не очень опытный, но держится.
– А что такое «Склад КНН»? – строго уточнил офицер.
– Я, товарищ лейтенант, не знаю. Меня поставили охранять, подробностей не сообщали.
– Понятно. Отсиживаешься, значит, в теньке.
– Я не напрашивался, – кратко намекнул Тимофей и покосился на погоны гостей со скрещенными пушками. – А вы куда идете?
– Еще и любопытствуешь со скуки? – лейтенант явно был на взводе.
– Никак нет. Просто если на дивизионный ПНП, так артразведчики в соседнем блиндаже, а сам их передовой-наблюдательный ближе к селу. А если вы к полковым ПТО-шникам направлялись, так поворот от дороги проскочили, там ровиком и к ходу сообщения нужно, румынской каской на палке обозначено…
– Вот какой кладовщик осведомленный, – бледно усмехнулся офицер.
– Я не особо осведомленный, просто на плацдарме с самого начала, – сдержанно объяснил Тимофей, пропуская мимо ушей обидное «кладовщик».
– Товарищ лейтенант, да скажите вы бойцу, вдруг он знает, – пробормотал младший сержант. – А то еще долго искать будем.
– Нам к самоходкам нужно пройти, – небрежно сказал лейтенант. – Назначен командиром взвода.
– О, так они в Шерпенах стоят. Тут с километра полтора будет, прямо по дороге, – Тимофей указал направление.
– Да были мы в этих твоих Шерпенах. А там говорят «прошли, возвращайтесь, проскочили», – с досадой процедил нервный лейтенант.
– Вы, наверное, до полкового ка-пэ прошли, нужно было вернуться, и сразу в сады справа. Сейчас немец с минами угомонится, покажу.
Обстрел слегка поулегся, Тимофей, прихватив котелок и бутылку, пошел провожать гостей. Те на пустые посудины смотрели слегка дико, и на то, как дверь «опечатывал», тоже.
До Шерпен дошли довольно спокойно, ложиться пришлось только трижды. Тимофей сдал нового офицера самоходчикам, попросил знакомого мехвода поделиться соляркой, если она есть. Сами-то самоходки с неприличным собачьим прозвищем ходили на бензине, который применять для осветительных целей в особо-ценных складах не рекомендовалось – мигом пожар устроится.
Закупоривая бутылку, Тимофей кивнул в сторону непрерывной стрельбы на севере у Пугачен:
– Надо думать, серьезно?
– А то. Навалились фрицы. Готовься, Тимоха, будет дело.
Мехводу следовало верить – опытный человек, в первый раз еще прошлым летом горел, под Курском.
На обратном пути, не таком уж длинном, Тимофею дважды угодил под минометный налет. Пришлось сворачивать к ходу сообщения, дополз, с облегчением скатился в траншею. Так оно втрое длиннее, но надежнее. Что-то совсем уж немцы остервенели.
Бутылка пованивала, вытирая руки и бормоча неодобрительное, Лавренко двигался через позиции третьей роты. Траншеи и блиндажи здесь были надежные – вырытые еще родным Тимкиным батальоном – сейчас их занимала рота новая-молодая, еще не обстрелянная.
– Да вы бы поправили! – заорал Тимофей, перекрикивая разрывы на дороге и тыча рукой в осыпавшийся задний бруствер. – Самих же посечет.
Бойцы в пиджаках и рубахах жались ко дну укрытия и смотрели так, будто к ним на японском самурайском языке обращаются. Вторая линия обороны, а страху-то… Между прочим, все вооруженные новенькими карабинами с хитро складывающимися штыками-иглами. А кое-кто здесь с одной саперкой бегал.
Сердитый боец Лавренко двинулся к своему надоевшему хуже пшенки складу, выглянул из траншеи и увидел горящие на дороге машины.
Огнеопасную бутылку Тимофей разумно оставил в траншее, перекидывая за спину автомат, добежал до дороги. Мины сейчас шлепались ближе к первой линии траншей, можно было не опасаться. Сначала казалось, что машины подбиты, потом боец Лавренко осознал, что грузовики столкнулись, а подбита только одна. Вот не повезло шоферам. Тент направлявшейся к переправе полуторки уже порядком полыхал, встречный грузовик – сероватый, трофейный – парил пробитым радиатором, в кабине слабо ворочался окровавленный водитель. Тимофей распахнул дверь:
– Жив?! Вылезай, не сиди.
– Нога… ногу мне…
Да, человеку повезло меньше, чем его тупоносому грузовику. Тимофей помог водителю сползти на землю, уложил в кювет. Бедро у шофера порядком кровило.
– Пережми, я щас.
– Пакета нет, – стонал раненый.
Тимофей, не оглядываясь, кинулся к горящей полуторке – в кабине, навалившись на баранку, сидел водила. Стоило распахнуть дверцу, как боец сам безвольно и охотно повалился на руки. Боец Лавренко закряхтел – тяжелый. С трудом оттащил в сторону, еще кобура нагана за бурьян цеплялась, якорем тормозила.
– Полежи-ка, – прохрипел Тимофей бесчувственному раненому и метнулся к грузовику. Если там снаряды или что вроде того, долбанет, так что… А склад-то КНН в двух десятках шагов.
Полуторка горела чадно, но это пока только промасленный тент пылал. Тимофей принялся сдирать-срезать со стоек брезент, благо штык висел под рукой. Для начала полыхнуло в лицо так, что боец Лавренко завопил матом. Но клинок штыка был наточен в бритву, горящие клочья поддавались, удавалось вышвыривать их из кузова сапогом.
– Партизан, там чего? – заорали снаружи.
– Не ссыте, пустая машина. С той стороны тент дерните!
Горящий тент с треском пополз на сторону, его оттащили подальше от машины.
– Ну и где вы… ходите?! – задыхаясь, спросил Тимофей у артразведчиков.
– Так, а если машина груженая и того…? – справедливо заметил Толич.
Тимофей, не отвечая на глупые вопросы, свалился с дымящего кузова, принялся неловко расстегивать штаны – левое обожженное запястье жгло немилосердно. Следовало срочно обработать старым народным способом. Боец Лавренко напрягся, замычал от боли, но продолжил, ибо должно стать легче.
– Что тут? Шофера живы? – вопросил подбежавший офицер.
– Ранены. Один тяжко, – откликнулись оказывающие помощь раненым артиллеристы.
– Иван, за руль сядешь, раненых в санбат, а машину обратно. Понял? – распорядился старший лейтенант-корректировщик. – Партизан, ты как?
– Виноват, товарищ старший лейтенант, – Тимофей пытался застегнуть шаровары.
– Да ладно, лечи, что я, не понимаю. Молодец, видели, как ты на машину запрыгнул. Спас транспортное средство, проявил личную сознательность. Я скажу, чтобы на тебя наградной написали. Сейчас езжай с Ванькой в санбат, там тебе руку посовременней обработают, а потом сюда вернетесь. И чтоб не заблудились, нам машина позарез нужна. И живее, живее, бойцы!