Наследие проклятой королевы (СИ)

— Что? — переспросил я, потом нахмурился и поглядел себе на пузо, на Катарину, а затем снова на товарища. — Совсем охренел?!
— Ну, ты же мне сам сказки посоветовал перебрать, — ухмыльнулся коллега. — Я так и понял, что это из личного опыта.
— Она не чудовище и вполне симпатичная, — возмутился я пуще прежнего.
— Мордаха приятная, но вот глотки она режет как эсэсовка со стажем. Как цыплятам — раз! — и всё!
— Щас тебе рожу подкрашу без косметики.
Но лейтенант совсем уж разошёлся, задумчиво подняв лицо к небу и перейдя к следующей теме, словно этой не было.
— Долбанутая русалочка тоже была. Если что, на Акварель намекаю. Не-е-е… Речная богиня — гибрид русалки и Белоснежки: сто мужей и она в золотом пруду.
— Другую выбери! — огрызнулся я, радуясь, что Катарина не понимает по-русски. Обидится же.
— Хорошо, — начал загибать пальцы лейтенант. — Летающего ковра и джинна не имею, и получается, Жасмин отпадает. Я — европеоид, значит, точно не Тиа́на с лягушкой, не китайская Мула́н и не Покахо́нтас. Из тех, кого знаю, остались Золушка, Рапу́нцель и Аврора.
— Откуда такие познания? — решил я подготовить товарища, но вышла промашка, ибо он отмахнулся и совершенно спокойно пояснил.
— У брата две девочки, пока с ним пиво пили, дочки играли с куклами принцесс. Я даже научился заплетать куклам волосы в косы, хотя с похмелу́ги не лучшее занятие.
— Ну, и какую выбираешь?
— Пусть будет Золушка, а крёстную фею, тыкву и мачеху оставим за кадром.
Нашу шуточную баталию прервала девушка-па́жица, которая подбежала и после низкого реверанса пригласила всех по местам, дабы последовать в усадьбу.
— Ну что, Золошо́к, поехали искать тебе прЫнце́ссу, — произнёс я, чётко выделив букву «ы» в слове «принцесса» и с шутливой издёвкой поиграл бровью.
— Пошёл на хрен! — громко прошептал товарищ, но потом, видимо, решил последовать моему совету придерживаться стратегии блондинки со стажем, то есть, получившей несколько травм на свою бестолковую копилку: родовую, при падении из рук акушера на кафель; мозговую — от удара хрустальной туфелькой по голове в стиле пьяной десанту́ры в фонтане, причём туфелька наверняка была попрочнее бутылки из-под шампанского; а также травму химическую — от тонны перекиси водорода, вылитой на макушку, дабы обесцветить волосы, при этом не только на голове.
Андрей сделал глуповато-безмятежное выражение лицо, несколько раз помахал ресницами и направился к фургону. Вскоре мы все двинулись в путь по объездной дороге, ведущей не в столицу, а куда-то в сторону. Катились так долго, что вид города, то показывающегося между деревьями, то снова исчезающего, успел наскучить.
Несколько раз вереница повозок прокатилась по изогнутым каменным мостикам, перекинутым через каналы, отходящие от Не́ссы. Я был несказанно рад обутым в резину колёсам, так как даже при наличии шин и земных амортизаторов тряска на брусчатке отдавалась в мягком месте. Представляю, сколько подушек под задницу надо, чтоб заглушить вибрацию средневековой тележной ходо́вки.
Чем ближе подкатывали к городу, тем больше сигналов выдавали магодете́кторы. Я сначала пытался прослушивать их лично, а затем плюнул и отдал приказ системе записывать всё как есть, а на висящую в дополненной реальности карту выдавать инфу по трём фильтрам: ближе сорока метров — всё; от сорока до сотни — отбросить самые слабые сигналы, кроме однозначно распознанных как угроза, или быстро приближающихся; свыше ста метров — только мощные. В противном случае голова распухнет при попытке отследить все используемые в столице зачару́ньки.
До усадьбы добрались затемно. От усталости заболела голова, и мало было дороги, так ещё и по приезде домочадцы развели суету, бегая при свете факелов и масляных ламп с ящиками, сундуками, корзинами и мешками. Уносили вещи, притаскивали вёдра с водой и кормом для мычащих бычков. Скотину сразу принялись распрягать и чистить. Вокруг стояла какофония из голосов, мычания, лая, скрипа телег и стука инструментов.
Один раз меня насторожил необычный сигнал совсем рядом с фургоном, но, поискав глазами источник, увидел женщину со связкой каких-то амулетов, бегающую от животного к животному и шепчущую заклинания. Сил разбираться уже не было. Помню, как настоял в разговоре с Ребеккой на том, чтобы наши фургоны подогнали под самые окна и к ним приставили охрану.
 
После этого нас провели на второй этаж большого особняка, расположенного немного дальше, в глубине двора, для чего пришлось пересечь отнюдь не малый внутренний сад, оделяющий хозяйственную часть от жилой.
От ужина в общем зале мы отказались, сославшись на приличия. Благо, се́рвы, то есть прислуга, помогли дотащить рюкзаки и ящики с личными вещами и самым ценным оборудованием в выделенную комнату.
А разместившись и бросив имущество на пол, я сидел на расправленной кровати и десять минут наслаждался тишиной. Комната была небольшой, и её пространство было разделено плотными занавесками на три части, совмещавшими в себе ещё и функции балдахинов. Сейчас же ткань была сдвинута к стене и подхвачена посередине декоративной верёвкой с бахромой на концах.
Моё и Андрюхино спальные места располагались у противоположных стен, а посередине были большой стол, несколько табуреток, тумбочка с зеркалом средних размеров и кадкой чистой воды для умывания, двумя новенькими ночными горшками. Окно в помещении было одно, широкое, с резными ставнями, закрытыми изнутри на железную задвижку. Чуть в стороне от окна имелась напольная переносная ширма из плотной ткани, натянутой на реечный каркас. На столе — канделябр с тремя уже зажжёнными свечами, к ним — медный гасильник, похожий на колокольчик на палочке, и огниво, а ещё кувшин с водой и настоящий колокольчик на деревянной ручке, чтоб вызывать прислугу. Создавалось впечатление, что нас поместили в женскую комнату, но это была мужская. Как говорится, таковы реалии Реверса.
После небольшой паузы в дверь постучали, а когда я крикнул: «Си!», то есть «Да!», расторопный мужчина-слуга внёс поднос с двумя глиняными горшочками, парой отполированных до блеска медных кубков, серебряными столовыми приборами, тарелкой с нарезанными хлебом и сыром и дорогущей, по местным меркам, бутылкой вина́ из синего стекла. Такой цвет придавало добавление к материалу оксида меди.
Слуга с интересом оглядел нас, выискивая отличия от обычного человека, но не нашёл, да и не было у него на это времени: недопустимо прислуге находиться дольше положенного без дополнительного на то приказа или разрешения.
— Жив? — тихо спросил я, когда слуга, убрался восвояси.
— Жрать и спать, — отозвался Андре, со скрипом подвинув стул и лязгнув крышкой на горшочке.
— Что там подали? — немного оживился я, вставая с кровати и отодвигая балдахин. После шумной дороги и ещё более шумной разгрузки даже не обращал внимания на тихое поскрипывание досок под ногами и приглушенные голоса гостей, слуг и хозяев. Зато было дико, что пол под ногами не качается. Помнится, как-то ехал в плацкарте от Златоглавой до Дальнего Востока, а в конце вылез на перрон. Вот такое же ощущение было.
Где-то заиграли сразу на трёх инструментах менестрели, зазвенели бутылки: готовился пир в честь приезда госпожи Клэр. Только бы не упоили девочку в дупель! Ей ещё и шестнадцати нет — слетит с первого же кубка.
Внизу раздался смех, а после громкого, но неразборчивого выкрика скрипка, мандолина и флейта заиграли что-то весёлое. Звонкий голос, принадлежавший безымянному юнцу, начал похабные песенки, заглушаемые время от времени громким женским смехом и шумными тостами. Игра мандолины сильно походила на треньканье балалайки, но при этом гармонично дополняла два других инструмента.
 
— Какой-то суп с бобами, луком и мясом, — ответил товарищ, подняв со столешницы ложку и помешав варево. — Щас заценим.
Он шумно отхлебнул немного, пожал плечами и выдал вердикт:
— Кушать можно. Похоже на гороховый суп со свининой.
Я подошёл поближе и наклонился над горшком. Да, пахло вкусно.