На поверхности (ЛП)

Боже, как я могла жить без пшеничной муки?
Простонав после того, как отправить в рот очередную порцию блинчиков, я обнаружила, что Адам полностью сосредоточил на мне свое внимание.
Бросив на него взгляд, я прищурилась.
— Ты знаешь, каково это в преддверии соревнований.
— Да, но я никогда раньше не наблюдал, как ты ешь блинчики после них. Ну, со времен Форт-Уэрта, — ответил он, полностью повернувшись ко мне на своем сиденье и наблюдая, как я ем, забыв о своих яйцах Бенедикт.(Прим. перев.: яйца Бенедикт — обычное американское блюдо для завтрака или позднего завтрака, состоящее из поджаренного тоста или булочки, покрытой канадским беконом, яйцом-пашот и голландским соусом).
На моем лице появился румянец, но, черт возьми, я не собиралась отказываться наслаждаться своим первым нормальным завтраком за слишком долгое время, потому что даже в отеле я ела омлеты из яичного белка.
Когда я закончила — а это заняло небольшой промежуток времени, — Адам приступил к своему завтраку. Я видела, что его бутерброды все еще дымятся, а это означало, что свои блинчики я смела с тарелки как торнадо.
Не чувствуя ни малейшего стыда, я потянулась за чаем и сделала большой глоток.
С набитым желудком я была близка к тому, чтобы замурлыкать, особенно теперь, когда пришло мое время наблюдать за Адамом.
В нем было что-то, что привлекало мое внимание, и я не сильно задавалась этим вопросом, потому что знала, что во мне он чувствует то же самое. Он часто посматривал на меня, хотя я не издавала звуков удовольствия, как только что, когда завтракала.
Находясь рядом, мы всегда смотрели друг на друга, наши взгляды постоянно находили способ встретиться.
Я давно считала нас магнитами. Все в нас объединялось и связывалось, даже если нам было суждено быть разорванным на части, а жизнь забрасывала нас дерьмом. Но я не хотела об этом думать. Не сейчас. Сейчас я хотела сосредоточиться на предстоящем отпуске, что, к сожалению, было почти всем, что я могла нам позволить.
Адам не видел мою маму в тюрьме. Возможно, если бы было по-другому, он бы понял. Он бы согласился с тем, что она говорила правду, разделил бы со мной мои опасения.
Он не был цыганом. Он был гадже. И это особенно было заметно тогда, когда я объясняла ему проклятие. Даже мне, которая часть своей жизни росла в той культуре, было трудно это понять, но, увидев маму, я поверила.
Она любила моего отца.
Любила его, хотя он причинил ей боль.
И это была не та любовь, которую подвергшаяся насилию женщина испытывала к своему обидчику. Это была не та извращенная привязанность, которая удерживала двух людей вместе, когда они должны были быть разделены целым миром.
Нет, это была любовь, пришедшая с сожалением.
Она винила себя.
Опять же, не как женщина, подвергшаяся насилию, которая сказала бы: «О, я не должна была его злить. Я слишком долго разговаривал с тем парнем на кассе, вот почему он ударил меня». Вина Женевьевы была связана с проклятием.
Она знала, что ей следовало держаться подальше от Никодимуса, и ее наказанием была жизнь без него, дочь, которую она не могла воспитать, мать, которая умерла без нее, и слишком много лет в тюремной камере.
При этой мысли у меня перехватило горло.
Если бы я не держалась подальше от Адама, что бы могло случиться с ним? Со мной?
Внезапно я осознала, что полностью завладела вниманием Адама, и когда я сосредоточилась на нем, он покачал головой.
— Мы не они, Тея.
Четыре простых слова, но их смысловое наполнение было сложным.
— Нет, не они, — согласилась я. — Но это не значит, что мы не закончим, как они.
— Ты думаешь, что убьешь меня?
Я нахмурилась.
— Уверена, что если бы ты спросил об этом мою маму, она бы никогда не сказала «да». Это не то, что ты думаешь, что когда-нибудь сделаешь, не так ли?
— Мы другие, — упорно возражал он. — Я не цыган. Полагаю, я первый джило в твоей семье?
Я закусила нижнюю губу.
— Так и есть.
По крайней мере, насколько я знала. Я не посвятила десять лет копанию в своем генеалогическом древе, не так ли?
 
Тем не менее, Адам выглядел торжествующим, его глаза мерцали от удовольствия, и я покраснела, любя это особое выражение его лица, потому что оно напомнило, как он кончил, взорвавшись во мне и подарив каждую частичку себя.
— Вот видишь, мы другие.
Но были ли мы другими достаточно?
Остальная часть полета была тихой, мы расслабились и смотрели телевизор. Ну, расслабился Адам, но я? Я беспокоилась, даже зная, что не смогу избежать этого отпуска.
Я так долго держалась от него подальше. Каждый день разлуки был болезненным.
Я заслужила это.
Не так ли?
Побыть совсем немного вместе, прежде чем мир снова разлучит нас.
Оставшееся на борту время я не могла расслабиться, но мне удалось немного поспать. Когда пришло время приземлиться, Адам мягко разбудил меня, поцеловав в губы, и я, вздохнув, открыл глаза, когда он это сделал.
— Я хочу просыпаться с тобой вот так каждый день.
Боже, я хотела того же самого.
Отрицать это, избегать нас было чертовски больно.
Судорожно вздохнув, я обняла Адама за плечи и притянула к себе.
Поцелуй вышел медленным и сладким, долгим и томным. Меня не волновало, что мой рот, вероятно, имел отвратительный вкус, и его тоже. Мы были в дороге долгое время, и оба имели не самый свежий вид, но это не имело значения, потому что я принадлежала ему, а он мне.
Я все еще дрожала от поцелуя, когда Адам отстранился после того, как стюардесса откашлялась рядом с нами, и мы быстро привели свои сиденья в необходимые для приземления позиции.
Наши пальцы переплелись, когда самолет начал опускаться и, немного погодя, мы приземлились в Австралии.
Час спустя, с багажом в руках, пройдя таможню, мы сделали первый глоток воздуха вне аэропорта.
Он пах дизельным топливом и бензином, ничего особенного, но солнце было теплым несмотря на то, что небо было серым.
Адам вез позади себя чемодан на колесах в то время, как я несла только свою сумочку, пока мы ловили такси.
Это не заняло много времени, и вот мы уже ехали по Золотому Берегу в сторону Бродбич.
Я была в Австралии несколько раз, но никогда в Квинсленде. Вот почему я хотела провести здесь отпуск и почему меня не волновало, что таксист определенно вез нас к месту назначения по более длинному маршруту. Я хотела увидеть все это будучи расслабленной и немного сонной и с Адамом, сидящимрядом со мной. (Прим. перев.: Квинсленд— штат на северо-востоке материковой части Австралии, богат живописными местами природного происхождения, великолепными пейзажами и пляжами; Бродбич — пригород Голд-Коста, второго по величине города Австралии, находящегося в штате Квинсленд).
Атмосфера в Австралии была такой, какой я нигде раньше не встречала. В воздухе витало предвкушение, как будто каждый мужчина, женщина и ребенок пытался понять, как извлечь из своего дня максимум удовольствия. Мы проезжали парки, где люди лежали, растянувшись прямо на траве, и дремали, и столько церквей и храмов, что я решила, что это их Библейский пояс.
Но по мере того, как мы сворачивали в сторону Бродбич, все стало немного более туристическим.(Прим. перев.: Библейский пояс— регион в США— традиционно считается, что это южные штаты — с высоким уровнем религиозности и регулярного посещения культовых сооружений).
Я увидела десятки различных ресторанов, огромные лужайки и фонтаны, но, что было более важным, я увидела океан.
Каким-то образом мы ехали к нему, не видя его ни разу — чертовы шоссе, — но в тот момент, когда он предстал передо мной, я ахнула.
Когда мы вышли из машины и Адам расплачивался за проезд, я сделала глубокий вдох.
Вот этот аромат, которого я так долго ждала.
Воздух был липким от соли. Здесь была другая влажность, и на близком расстоянии я могла слышать рев океана, могла чувствовать его в своих венах, как чувствовала возбуждение, когда находилась рядом с Адамом.